Последнее плавание капитана Эриксона

Отхлебывая кофе, телом придерживая штурвал, он глядел мимо нее на море и тихо, но ворчливо сказал:

– Ты больше не спи с ним. Если ты платила ему за хлеб и тепло, то – хватит, рассчиталась.

Всякий раз, между несколькими глотками, она заботливо принимала из его рук чашку и держала до тех пор, пока он снова не потянется за ней. Его голос потеплел, вероятно, все же не от кофе.

– Ты-то сама из Стокгольма?

Она отрицательно покачала головой.

– С чего же это вдруг тебя занесло на скамейку в стокгольмский парк?

Вечерело.

Солнце быстро окунулось в море, и в рубке уже лишь смутно виднелось ее лицо.

– Я стояла в очереди за хлебом. А когда она уже подошла, прямо передо мной вывесили: «Хлеба нет».

– Это всегда так: для кого-то всегда есть, а кому-то всегда недостается, – согласился Эриксон.

– Ну да! У кого есть деньги, у того никогда никаких проблем. Для таких они оставляют. Я тогда уже сразу же поняла, что они врут, схватила камень и швырнула его им в окно. После этого убежала из дому, чтоб не нашли.

Вот и оказалась в Стокгольме в парке.

– Я тебя понимаю: молода, горяча. Но это все равно неправильно. Я как-то в газетке нашего пассажира-редактора прочитал, что камень, это… как там у него?.. оружие пролетариата. А, по-моему, камень – оружие разбойника. И то это не совсем верно. Камень, он камень и есть – мертвый, жесткий, тяжелый. Все зависит от того, кто возьмет его в руки: разбойник или печник, каменщик. Разбойник человека убьет, а каменщик дом сложит. Уясняешь?

– Ну а если они так, прямо перед носом: «Хлеба нет»? А вся очередь знает, что он есть, – не согласилась Элен.

– А ты перетерпи. Ну, нет сегодня – завтра будет. Не гневайся. Гнев – плохой советчик рассудку.

– Но они же нагло врали. Скажи им это словами – не поймут. Потому что нет совести.

– Тут ты тоже не совсем права. Совесть у каждого от рождения есть. Только у одного она, как маковое зернышко, ну, не выросла. Жил в зависти, несправедливости, вот она и не росла. Пищи ей не хватало, доброты, сердечности.

А у другого в полную грудь выросла. Ты подумай об этом. Вот раз ты о совести вспомнила, значит, у тебя ее в достатке. И у меня, надеюсь, есть. В жизни много всякого случалось, но за камнем рука ни разу не потянулась. Соблюдал законы… Я просто шел и шел…

Видимо, обида жгла душу Эриксона: кочегар задел его за самое сокровенное, святое.

– Устала слушать? «Разговорился старик»…

– Нет, отчего же! Я никогда про такое не думала, – созналась Элен. – Вот про зависть.