Праздник в Римини

Анастасия, глаза которой уже второй день подозрительно блестели, энергично поддержала моё предложение.

Мы зашли в полупустую пиццерию и сразу же сделали заказ. Нас обслуживала симпатичная итальянка с золотистой кожей и быстрой речью. Меня и Наталью, как самых смуглых и темноволосых, она сначала приняла за соотечественников. Поняв свою ошибку, улыбнулась и ушла разговаривать по телефону с подружкой. Мы выпили пива и стали делиться впечатлениями последних дней. Наталья и Анна в шутливой форме жаловались на ленивое обслуживание итальянцев.

Оказалось, что в их номере вышел из строя кондиционер, но ремонтировать его никто не спешил. Я заметил, что итальянцы любят наслаждаться жизнью, а не работать в поте лица. Немного подумав, девушки согласились с этой гипотезой.

Затем мы гуляли по центральной части города. Наталья сдержано улыбалась мне, а её подруга откровенно со мной флиртовала, но Анастасия, которая всё больше отдавалась маниакальному энтузиазму, уже не замечала этих мелочей и без перерыва фотографировала уличную жизнь на увесистый Nikon.

Расстались мы возле позеленевшей статуи Юлия Цезаря, левая рука которого застыла в довольно странном жесте. Я встал рядом с памятником и постарался скопировать причудливую позу римского императора. Анастасия оценила мои потуги и сделала очередное фото, а Наталья с Анной тихо смеялись в сторонке, мечтая побыстрее добраться до номера, скинуть с себя пакеты и одежду, принять душ… Через два дня мне должно было исполниться 22 года, и настроение моё, несмотря на всё более развязное поведение Анастасии, оставалось приподнятым.

Уходя, Наталья и Анна сказали, что уже выбрали для меня подарок. Я выразил своё смущение, но в глубине души радовался вниманию с их стороны.

На следующий день я повёл Анастасию в музей Федерико Феллини. С этим удивительным режиссёром я познакомился на втором курсе университета, и с тех пор он стал для меня чем-то вроде близкого друга. Большинству людей из моего поколения Феллини казался запылённой стариной, а в худшем случае – извращенцем и сексистом.

Ему не прощали излишнюю экспрессию, театральность, склонность к буффонаде и показную чувственность. Но я-то всегда понимал, что Феллини – это не менее метафизический режиссёр, чем Бергман, мода на которого в моё аутично-невротичное время значительно выросла. Да, Ингмар ещё привлекал искушённого зрителя начала 21 века глубокими трещинами своей скандинавской души, тогда как Федерико раздражал его депрессивный взгляд неподдельным праздником жизни.