Плацдарм

Наклеенная на крупноячеистую сеть алюминиевая фольга и станиоль, подвешенные к десятку аэростатов. Аэростатов, пролежавших где-то на складах с самой той войны. Тоже должно дать свой эффект – пусть и на ничтожную долю мига.

Пошел отчет.

Когда мертвенный голос произнес «Ноль», Байлаков привычно прикрыл глаза на шесть секунд.

Он знал, что именно шесть секунд происходит реакция. Ровно шесть секунд длилась вспышка. Беззвучно вспыхнул и растаял серебряный купол, и уже ничто не мешало свету. Слепящему, жгучему, яростному, и вместе с тем какому-то мертвому.

Ровно шесть секунд длилась вспышка. А когда она погасла, реле замкнули контакты, и электроток вонзился в сотни детонаторов, разбросанных в толще почти тысяча тонн старых боеприпасов, замурованных в обступивших цирк штольнях и шурфах. Синхронизированные направленные взрывы раскололи казавшуюся монолитной скалу и обрушили еще исходящие жаром каменные глыбы вниз, на дно провала, хороня облученный камень…

Возникла пологая седловина, уходящая вниз, к каменному развалу.

И в еще конце, когда осела пыль, взгляд мог различить некое смутное мерцание.

Но стоило взглянуть на него через спецфильтр, то явственно различался обращенный вершиной вниз треугольник со скругленными углами.

– Поздравляю, товарищи… – вдруг севшим голосом произнес Байлаков.

Мезенцев недовольно зыркнул на историка. Вечно эти гражданские торопятся…

* * *

Москва, Старая Площадь. За год с небольшим до вышеописанного

Сергей Сергеевич Байлаков, доктор наук, профессор, заведующий отделением перспективных проблем физики филиала МИФИ, нервничал.

И было отчего: именно сейчас решалось дело его жизни. То, чему он посвятил три последних года и почти пятнадцать лет до этого.

Сейчас перед ним сидело три человека – довольно-таки немолодые и не слишком похожие на свои портреты, которые висят почти в каждом учреждении. Двое в строгих темных костюмах, один – в мундире с маршальскими звездами. Три члена высшего руководства страны, которые должны будут определить – дать добро на проект «Порог» или нет.

– Итак, все дело в том, что время как элемент единого континуума не абсолютно, а относительно. В геометрии Лобачевского и Римана, в отличие от той, что изучают в школе, две параллельные прямые пересекаются, и через две точки можно провести сколько угодно прямых. По одной из гипотез, время имеет три координаты – протяженность, кривизну и плоскость иного времени.