Хеопс. Пирамида

 – Если скажешь ты – люд Египта ляжет под твоей баркой, царь! Ты когда с нами – в Египте счастье!

– Но, – вёл Хеопс, – путь смоет нильский разлив, ил скроет.

Хенутсен фыркнула.

– Царский путь нужно лить в золоте! Чтоб держать чернь в страхе, нужно являть блеск власти. Всем – городом, где живёт, одеждой, путями, коими ходит, – царь должен превосходить чернь… Если царь, – вдруг съязвила она, – схож с чернью, царя не ценят. Будь здесь, вместо меня, Эсмэ – чернь, клянусь, изумилась бы.

– Так! – твердил Хамуас.

 – Чин важен. В Фаюме бьёт бубен, внушая чин. И День Кормлений Аписа в храме Птаха празднуют вечно. И вот ты едешь, чтоб провести его, о, великий царь!

– Еду, чтоб поддержать чин, – бросил Хеопс. – Трудись же, о, Хамуас, достойный, чтобы люд видел, как служат высшие. Ибо мне жарко. Будь добр!

Тот двинул вновь опахалом и закивал в ответ.

– Барка пусть катит ночью, – вдруг повелел Хеопс, – чтоб блеск мой прогнал тьму, чтоб ночь стала днём желанным. Да не заходит солнце! Пусть меня славят!

И люд опять вскричал:

– ХОР! ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ!! ЦАРЬ!!! ПРАВЕДНЫЙ!!!

Хамуас с Петефхапи обмахивали Хеопса лишь краткий срок днём – для важности.

Но, понял канцлер, царь недвусмысленно пожелал, чтоб он, чин высший, продолжил труд опахальщика, то есть труд рабский.

– Ты, сестра, – бросил царь Хенутсен, – будь рядом тоже. Уж если чин – так чин. Кому, коль не нам, чин нужен?

И он застыл, как идол.

Вечер сгущался. Прежде, как солнце падало, барка вмиг замирала, чернь прогоняли в глубь рощ; катившая барку знать устраивалась в шатрах на отдых; царь уходил в салон.

Утром с рассветом люд стоял вновь вдоль тракта, как и процессия музыкантов, жрецов, маджаев. Царь выходил с супругой, всходил на трон – и барка трогалась, чтоб ползти до заката… Но нынче ночь почти – а барка двигалась в свете ламп, с неё висших, между колонн с людьми, музыка всё играла, царь всё сидел вверху под навесом и канцлер действовал опахалом.

– Друг Царя, соблюдай чин! – вдруг возглашал Хеопс.

 – Если Друг Царя, его Спутник, выкажет леность – то чернь тем паче. Друг мой, не будь ленив, не ломай чин! Милость к тебе будет дивной. Так, Хенутсен?

Та фыркнула.

Канцлер маялся и чуть не падал, руки дрожали. То он касался царя опахалом, то оно никло. Слышались сипы, и канцлер жалобно простонал вдруг.

Пали ниц генерал с Хефреном.

– Царь и отец мой! – начал принц. – Ночь уже. Ты устал. Мать, царица, устала.