Время АБРАКадабры

Поэтому за мумию академик дрался отчаянно, и даже последний пассаж с этим придурком-алтайцем – рослым пустоглазым детиной, обреченно держащим в руках топор, – его не особо испугал: он ощутил, что покусились на его кровное. А у любого, самого никудышного мужчины при защите кровного всегда в жилах кипит собственнический инстинкт, и тогда человек ничего не боится. Вот и Шимерзаев никого не боялся. Даже вроде как дал слабым, мокрым кулачком по щеке алтайца, загружаемого на его глазах в автозак: вот, мол, ужо тебе!

В институт академик приезжал всегда очень рано, когда первые уборщицы уже стучали в коридорах пластиковыми ведрами, горловыми звуками пели краны, а охрана на входе выключала нагретый за ночь видеомагнитофон.

Сегодня он прибыл еще раньше – тухлые яйца в машине, на которых он, кажется, буквально сидел, принудили его развить бешеную, несвойственную его стати скорость в девяносто километров. Сейчас Шимерзаев тяжело, как тот самый трогонтериев слон, поднимался по мраморной лестнице, на каждом пролете свирепо раздувая ноздри маленького плоского носа. Солнце било в окна, украшенные мозаикой, и подобострастно рассыпало под ноги замдиректора института, большого человека в мировой науке, разноцветные лоскуты.

Вот академик добрался до третьего, последнего этажа своей вотчины и сразу обратил внимание на то, что мраморный пол подозрительно блестит. Но он не придал этому значения, так как был близорук (из-за чего носил очки, без оправы): мало ли что почудилось.

И повернул за угол с лестничной площадки.

То, что он увидел, не поддавалось анализу его холодного, логического ума ученого.

Прямо на него двигалась голая – ну, не совсем голая, просто в голубом ветхом купальнике – девчонка. Двигалась бесшумно, потому что ее босые ступни – кстати, тоже почему-то очень большие, костлявые, напоминавшие финские короткие лыжи, – скользили по покрову воды на бетоне легко, как по льду! В одной руке девица держала швабру с половой тряпкой, болтающейся серой хоругвью, в другой – древний керосиновый фонарь модели «Летучая мышь», но не зажженный.

На лице у девушки красовались очки «кошачий глаз» в лжечерепаховой оправе, а сама она тонким голоском распевала:

Дальновидная я, не видать ни фуя!

Вся открытая я, нет на мне ни фуя!

Ты приди, мой родной,

Я к тебе всей душой!

Флагом я помашу,

Путь тебе освещу…

Академик остолбенел и издал какой-то странный звук: то ли вскрик раненой птицы, то ли рычание амурского тигра.