Собирание игры. Книга первая. Таинственный фьорд

«Показал как будет «резать»… от уха… до уха… Вот и Fack you и Fuck you!» – смиренно оглянула всех Алёна и сказала вслух:

– Нам не следует поддаваться сиюминутным мелким обидам, не нужно придираться к словам. Мне кажется, что… это… неясная пока… паранормальность даст нам больше… чем может отнять и… действительно разрушить… Наказать!

– Солнечная, светлая Алёна! Вы – чувствительны, умны и прозорливы… и более всех можете рассчитывать на Дары и милость нашу. – примирительно сказал Воловьев.

– И я хочу попросить всех… не привередничать… дать… э… режиссёрам этого пусть и «неформатного» спектакля… э… высказаться до конца… Извините – грудной, немного грубоватый, но манящий голос этой чаровницы и правда… усыплял бдительность.

А привычка (особенно во время волнения) облизывать свою верхнюю, природно припухшую губу и открывающийся в этот момент ряд белых здоровых зубов Деби не просто усыпляла бдительность, а призывала к… неге.

«Хм! Эту девочку может и интересует… конец… особенно мужской,… особенно этого «Вола»…, вон гульфик какой внушительный! А мысль её о спектакле, пусть дерзкая, в моей любимой абсурдной, притчево-парадоксальной-перевёртышной оболочке меня забавляет…, да что там – увлекает!» – подумала Алла.

Она с некоторым удивлением для себя и нечаянно вторя, машинально облизнув губы, посмотрела на Дебору другим взглядом, с другим интересом. «Эта девочка тоже меня увлекает. Опять… опять эта горячая волна, это щекочение, сладко защемило в груди… и ниже…» – подумала Алла и неожиданно нежно улыбнулась девушке.

Если бы Алёна и Дебора не смягчили ситуацию, Алла бы «дрогнула нервами, сокрушилась сердцем» да и пустила крупную, бриллиантовую слезу. Актрисе полагается иметь…, да нет, не обязательно скандальный и склочный характер, а просто… возбудимый, рефлексирующий… Ну «Чайка», одним словом: «львы, орлы… рогатые олени… пауки, молчаливые рыбы… все жизни, свершив печальный круг, угасли…». Нет, характер Аллы Максимильяновны, имевшей в жилах немецкую кровь, а следовательно, нордическую стойкость и внешнюю невозмутимость не был мечтательно-наивным.

Отнюдь! Но обида невостребованности, вечно требующие и ждущие приглашения на роль глаза, глаза, жаждущие признания не могли быть всё время сухими, а губы сжатыми. Потрескается же всё от такой сухости. Нашу гордость, нашу внутреннюю, спрятанную почти в каждом небестолковом человеке гордыню, высокомерие, себялюбие так легко «лягнуть».