Собирание игры. Книга третья. Петушки-Зазеркалье

Людей бесит образ Венички потому, что они в этом «кривом зеркале» видят свою низость, а его – Высоту! Видят! А стилистика мятежного, эстетизирующего маргинала, покаянного и пафосного, саморазрушающегося и разрушающего всё вокруг, даёт им, ханжам, возможность боднуть тебя их жалкой моралью… Одна своего мужа-«бухарика» вспоминает, другой – вечно злого отца, третий – свои бездарные поэмки… Не желает мещанин дать себе отчёт в том, что пьяниц, да, много, а Поэтов – единицы! Обывателю не нужен твой Код! Он – для своих!

– Хм… Дааа… Точно… Когда Фрейд пытался пояснить одной дамочке-клиентке смысл своих методов…, и основ, так сказать – первопричин её проблем, он сказал: «Сознайтесь, фрау! Ведь для вас иногда банан – и не банан вовсе! И огурец – не огурец! А огурчик! А?», та вспыхнула и, вскочив с кушетки убежала, гневно ругаясь… В овощной магазин, ха… Поэтика сатирического и лирического абсурда, сюра и мыслей-кувырков-пируэтов афористичных (да и не моих зачастую!)… ну, весь «джельтменский» набор фирменных коктейлей постмодернизма Венички – не для любителей… противного голоса Ивана Козловского… Необычное, дерзкое,… неправильное любят нежные и высоколобые…, пьющие замедленно и «некультурно»… одиночки…

– Да… Гораздые и углуплённые… С растерзанной в хлам душой… – Алиса, повзраслевшая лет на сорок, тронула Веничку за плечо – Но ты сейчас по-плохому гневен и высокомерен! Не идёт это тебе! Да… Послушай ещё раз: пассажиров, грязно улыбающихся и зло глядящих на тебя, в нашем поезде не будет… Не будет! Ни унижения, ни зависти!

Веничка с трудом привыкал к «пируэтам» Алисы, меняющейся ростом и возрастом… «Я, взыскующий Бога, убеждаюсь в его теперь явном (хоть и не очень-то и явном) присутствии? В образе этой посланницы?! Может для этого Он и убил меня? Дааа… Такая вот моя теофания… Или Мой Ангел снизошёл?» – мысли Венедикта взяли философский крен и тернистой тропой стали брести в метафизическую хрень.

Силою постмодернистической воли, тонущий, подобно барону Иерониму Карлу Фридриху фон Мюнхгаузен, вырвал себя поэт из топи «хрени» Прави и Нави, и, вновь ощущая себя в Яви, зачем-то давольно живёхонько возвысился в голосе:

– О-о-о! Я больше не смо-о-о-гу вынести унижения!

Зря он так возвысился… И горло ещё болит… И больно уж смахивает это на арию Ивана Козловского.