Однажды…

Пока взрослые готовили шашлыки и пекли лаваши[15 - лаваш – тонкая пресная лепешка из пшеничной муки у разных народов Востока, преимущественно кавказских, в том числе и у азербайджанцев], мы, дети, босыми радостно бегали друг за другом или пускали воздушные змеи, перепрыгивая через проволочные заборы соседей, которые даже не думали возмущаться, настолько привычно и естественно воспринимались эти действия.

Простите меня за отклонение от рассказа. Хочу, чтобы вы поняли, где я очутился и что для меня означает эта местность, взбудоражившая в памяти теплые воспоминания…

За окном беспрерывно лил дождь.

Гром гремел и отчетливо были видны белые полосы, разрывающие к вечеру уже темнеющее небо. Я, конечно, нуждался в покое, потому целый день валялся на диване, наблюдая из окна мятежную погоду. Лишь изредка лениво вставал и добавлял в небольшой камин дрова, которые валялись рядом. Снаружи бесновался северный ветер, было холодно – учтите еще соседство моря.

Но в комнате было тепло. А терпкий запах горевших дров и потрескивающих сухих веток должны были располагать к душевному покою.

Но покоя не было. Усталый и воспаленный в связи с последними событиями мозг то повергал душу в беспамятство, ассоциировавшееся в сознании с огромной черной дырой, то в полусне давал возможность общаться с дорогими мне людьми, пересекая вдоль-поперек прошлое, витая в свободном полете в пространстве времени. Здесь Джулия была жива и жарила мне котлеты или сидела рядом за школьной партой, украдкой обмениваясь словечками.

Искандера я вновь провожал на фронт и плакал. Его судьба мне была известна… Вот отец. Он собирал свои удочки, я тщетно его уговаривал, что вообще-то зима, а с Каспием в такую погоду шутки плохи.

То и дело преследовало меня окровавленное лицо Ашота Багдасаряна, кривясь от боли и безысходности. Мансура я видел, скрюченного от полученных ран и валяющегося в снегу. Артур вновь беспрерывно пил, словно оплакивая свою судьбу. А Митяй совсем живенько ухмылялся рядом с дочурками, высмеивая мое удивление…

Саламова с Расуловым появились через день.

Старенькая “шестерка”, которую пригнала за “ладой-девяткой” Расулова Наиля, предназначалась мне.

В состоянии отца ничего не изменилось. Он по-прежнему лежал в коме. Мама про меня никому не сообщила. Она может даже не поняла, что увидела сына наяву. Расулов передал тете деньги. Она удивилась, не хотела брать без согласия мужа. Но Расулов оставил на тумбочке и вышел.