Восточный ковер

– Я не отказываюсь, я только спросил…

– У меня не надо этого спрашивать, – злился Привольнов. – Я только информирую вас о том, что с вами будет вестись обстоятельная беседа. И хочу дать вам совет: вот тому человеку не надо показывать своих сомнений, а тем более говорить об отказе. Вы разведены со своей женой, у вас мало родственников здесь и совсем нет друзей, но у вас есть дети, товарищ Керими. Трое, если не ошибаюсь. Подумайте об их благополучии. Учитывая важность данного задания, при добросовестной работе вам и вашим детям будут созданы все необходимые для проживания условия.

Советское правительство обеспечит вас льготами, которыми смогут воспользоваться и ваши дети. Есть за что бороться.

– Или все, или ничего? – грустно заулыбался Керими. – Скудный выбор, но очень действенный.

– Разрешите перефразировать. – Привольнов поправил ворот своей рубашки. – Или все, или конец. А право выбора есть всегда, главное, чтобы было из чего выбирать. Мне бы, признаться, не хотелось, чтобы вы разделили судьбу своего отца.

Минутная пауза показалась Керими бесконечной.

– У вас есть время, – продолжил офицер. – Три дня. В указанный срок, ровно в десять я буду ждать вас у вашего подъезда. Вы отправитесь на встречу с товарищем Емельяновым. Ваше личное дело он сейчас рассматривает.

– Нарком внутренних дел, – догадался Керими.

– Так точно. Ступайте домой и отдохните.

– Меня студенты ждут.

– Вас заменят. Мы предупредили руководство института о вашем переходе на новую, более ответственную работу.

К концу месяца можете взять в бухгалтерии расчет. Всяческих вам благ.

Привольнов резко встал и направился в сторону припаркованного у обочины дороги автомобиля. Керими смотрел вслед удаляющейся фигуре офицера в штатском. Плечистый, огромного роста, уверенный в себе молодой человек. Рустам может обрести такую уверенность, если даже не обладает формами исполина. Он что-то хотел крикнуть вдогонку, пока силуэт Привольнова не исчез за ветвями плакучей ивы, но осознал, что спросить и сказать ему сейчас нечего.

С ним оставались только его раздумья. Претерпеть столько лишений и обрести заново путь к самоуважению за то, что станет клевретом убийц его отца. Да, отец ушел из жизни добровольно, но ведь это они довели его до самоубийства. Он выпил яд, потому что не хотел гнить в подвалах НКВД, оставив предсмертную записку сыну с обычной просьбой простить и не судить его строго, потому что его будет ждать еще более строгий суд.