Улица Горького. Фантасмагория

– Ранний гость, – говорит. – Тебе чего?

– Сказать надо.

– Ну, так говори!

– Не вам…

– А, пацан… – выполз из комнаты Бурлак. Сегодня он не был таким черным. И таким страшным. Просто каким-то усталым. Больным, наверное. И дымил «Беломориной». Как паровоз.

– Что хорошего скажешь?

– Да ничего…

Я хотел сказать: «ничего хорошего!» А сказал только:

– Ковалиха…

Он пожал плечами, но Бурлачиха и Лида сразу все поняли.

– Узнала, гадина! От кого?

У меня чуть не вырвалось мамино «Хвейс!».

В смысле, «Я знаю?». Но успел спрятать глаза куда подальше. Во рту стало сухо-сухо. И смог чуть слышно выдавить:

– У вас что – «минус сто»?

– Что? – в один голос спросили женщины. Но Бурлак только усмехнулся:

– Минус тридцать девять…

– Ковалиха будет копать! – догадалась Лида.

– Уезжать мне надо! – выдохнул дым Бурлак. – И поживее! И поглубже!

Но и жена, и дочь замахали на него руками:

– Тебе лечиться надо! А где ты там хороших врачей найдешь!

– Да уж как-нибудь…

Все трое завздыхали, загрустили.

А я стал потихоньку пятиться к двери.

– А доктор Брук! – вдруг вырвалось у меня.

– Такой Брук один на всю страну, – вздохнула Бурлачиха.

– Спасибо, пацан! – проводил меня Бурлак. – А ты и, правда, хороший парень!

– На нашей улице все хорошие! – вырвалось у меня. Хотя и не особенно верил в это.

Дядя Петя Иванов, как всегда, возился со снегом. Этой зимой его было завались.

– Это что? – спросил он меня. – Бурлак домой заявился?

Я молча проглотил слюну.

– Сбежал? Или отпустили?

Я еще ниже опустил глаза.

– Как бы Ковалиха не проведала. А то быть беде на нашей улице!

Старик Обливанцев тоже расчищал тропинку возле своего крыльца. И тоже спросил:

– Сбежал? Или отпустили?

И тут же из двери выскочила Обливанчиха.

– Саша! Сережа! – приложила она ладонь козырьком ко лбу. – Пора и вам придти!

– Мамаша! – потащила ее обратно дочка Тоня. – Сколько раз говорено: не придут они! Скажите спасибо, что хоть я вернулась!

У Обливанчихи в войну погибли два сына.

Вот у нее крыша и съехала. А дочка Тоня выжила. Хотя тоже была на фронте. Во дворе ее так и звали: «фронтовичка».

– Японский бог! – проворчал старик Обливанцев. – Как бы этот враг рода человеческого не узнал!

«Это он про Жолнина!» – понял я.

Вечером к нам заявилась тетя Ханна Кракова.

– Дора! – объявила она, – Вы слышали, к Бурлакам муж вернулся! А?.. Из лагеря, говорят.