Твоя капля крови

– Вы желаете, чтоб я решил, стоит ли тратить деньги на корабли?

Отец не показался удивленным.

– Вам и так пришлось слишком много решать за нас. Но ты имеешь право сказать «нет».

Взгляд черных отцовских глаз был таким же четким и неумолимым, как и прежде.

– Я понимаю.

Прежде Стефан обрадовался бы, узнав, что отец на последние деньги решил помогать восстанию.

Отрадно сознавать, что люди все-таки взрослеют.

«Он умирает, – подумал Стефан. – Умирает и потому решил раздать последние долги. Мне, Мареку, Бялой Гуре.

Так зовут родственников к сундуку с семейными реликвиями – доставить каждому последнюю радость, чтоб поминали покойного добрым словом».

Стефан передернул плечами от холодной, пронизывающей жути – той, что заставляла его ребенком вскакивать среди ночи, сознавая беспомощно, что его близкие смертны.

Его обида на отца, невысказанная вина – все опиралось на сознание, что отец вечен.

А теперь – после писем – и обид нет, только новая вина и глухая благодарность, ноющая, как старая рана.

И как ее высказать?

– Завтра поедешь осматривать имение. – Отец замолчал, погружаясь обратно в угрюмое одиночество. Следовало уйти. Он и пошел, но на пороге запнулся – будто был он колдовской чертой, перейди ее – и возврата не будет, и ничего уже не скажешь.

Ты мой первенец…

– Я… – сказал Стефан звенящим голосом. – Я же… Вы же…

– Ну? – потребовал князь. – Вот и посылай сыновей в Остланд, они у тебя вовсе говорить разучатся…

– Я не знал, – выговорил Стефан.

 – Отчего вы мне не сказали?

– Да что такое, Стефко?

– Я не знал, что вы отправили меня в Остланд, чтоб защитить. Я думал, что… – Он прикусил язык и не знал, как продолжать.

Отец понял сразу.

– Ольховский, – сказал он тяжело. – Ах ты ж брехло, прости Матерь…

– Пусть брехло. Я предпочитаю знать. Знать, что всю жизнь вы заботились обо мне и оберегали, вместо того чтобы…

Стефан схватил отцовскую руку и поцеловал.

– Ну, – голос старого Белты дрогнул. – Ну, Стефко…

Он сжал его руку двумя своими – теплыми, железно-крепкими, вот и говори о возрасте…

Стефан почувствовал себя совсем ребенком – ребенком, которому отец простил наконец постыдный, тянущий душу проступок.

– А то бы до похорон моих ждал, чтоб отцу руку поцеловать, а? – Отец улыбнулся. – Да… сам я дурак, сам, знаю, что тут скажешь. Хоть благодари теперь Ольховского, старый он бес…

Отец выпустил наконец руку Стефана, что было кстати – тот спешно вытер глаза манжетой.