Твоя капля крови

– Глядите, это ведь поместье Креска, если я не ошибаюсь…

– Ошибаетесь, – ответили ему хмуро. – До Лосиной усадьбы еще часа три езды, да не шагом…

Стефан нахмурился.

– Что же это? Здесь, кажется, никто больше не живет…

– Так и не живут, князь. Вы только родились, они уж отсюда съехали…

– Они? – По спине пробежал холодок, потому что он вдруг понял, о ком речь. – Уж не Стацинские ли?

– Верно. Я думал, ваша светлость их не помнит…

– Теперь припоминаю. – Он не стал рассказывать о заваленной камнями могиле за оградой кладбища.

 – Отчего же они уехали в Волчью волю?

– У них случилось несчастье. – В голосе управляющего появилась осторожная неловкость, с которой говорят о веревке в доме повешенного. – Дочь погибла, сестра того пана Стацинского, с которым ваша светлость на дуэли бились. Хозяева сильно были расстроены, вот и переехали.

Значит, все же сестра. И теперь по меньшей мере понятно, отчего он почти не знает здешних мест: видно, отец строго запретил показывать наследнику эту дорогу…

– А что же с домом? – Сквозь туман было слышно, как монотонно стучит под ветром забытая ставня.

 – Отчего говорят, что место дурное?

Ответа не последовало. Стефан обернулся – и никого не увидел.

– Пан управляющий! Пан Райнис! А, чтоб вас… – Вот так и не верь в «дурное место». – Пан Райнис! Эге-гей! Да где же вы?

Темно-серая пелена совсем съела мир; за два шага ничего не видно. Стефан остановился, замолчал, прислушиваясь. Ни звука. Белта раскаивался уже, что потащил управляющего этим путем.

Он вертелся на коне, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, нерешительно двинулся дальше по дороге: возможно, Райнис поскакал вперед, потому его и не слышно. Ехал он медленно – пока вдруг не понял, что он совершенно один в тумане.

Жажда стала хуже прежнего, и Стефан понимал уже, что не воды ему хочется. И потому не удивился, когда ниоткуда донесся голос, тот, что он слышал уже после дуэли:

– Стефан… Иди сюда, Стефан, иди ко мне…

Он понимал, что идти на зов нельзя, хотел было сопротивляться, но колени его сами сжали бока лошади.

Неясная громада дома Стацинских осталась позади, а голос не утихал.

– Иди ко мне, Стефан. Иди, дитя мое.

Голос Беаты… матери.

В конце концов он снова выехал на развилку дорог и подумал было, что идет по собственным следам. Туман постепенно рассеивался, сквозь пелену проступали чистые сумерки. У перекрестка росла одинокая верба; кажется, на той развилке деревьев не было.