Таосский шум

Больше я туда не хожу.

Будущее – место странное, в нём мы не только исчезаем, в нём мы сами ещё и становимся меньше. Мельчают наши желания, стремления, страхи, убеждения, сомнения. На прошлой неделе я перестал бояться темноты, и совсем расхотел побывать в бескрайней пустыне. Будущее – дом для тех, кто называет его Настоящим, а мы лишь засидевшиеся гости, вынужденные мириться с установившимися порядками. А новые хозяева становятся всё легкомысленнее, всё свободнее (в их понимании свободы), и весь дом на двести квартир гудит, шумит, уже ничего не боится и ничему не радуется.

Вот так будущее. Здесь бы никому не понравилось из моих знакомых. Хотя нет, не так. Тут неплохо, но будущее бы всех разочаровало, как разочаровывает иной подросший инфантильный ребёнок своих строгих родителей. Ребёнок не стал врачом. Люди остались такими же. Не изобрели новых лекарств и не добрались до Марса. Не перестали давать в долг на десятилетия и жить в квартирах, принадлежащих банкам, а банки, ну ещё бы, не перестали эти квартиры отбирать.

Люди не узнали, кто убил президента, и не нашли сокровища инков, и что ещё хуже – никто в существование этих сокровищ уже и не верит. Не оградили молодость от наркотиков и алкоголя, а самой молодости позволительно всё больше глупостей и ошибок. Да, ставки растут – удивлять и выделяться, ничего при этом не умея, становится всё сложнее. А детские дома по-прежнему остаются необходимостью, которую люди обходят стороной. Это не их дело. Они любят разглядывать фотографии и читать в метро. Особенно, когда видят нищих, для которых сегодня снова нет мелочи в кармане, а помятая купюра сгодится самому, чтобы купить стакан невкусного кофе. И я такой же, как все – человек, который просто живёт день за днём.

Но мы оставили в себе и хорошее. Люди бывают добрыми. Они ставят рождественские ели и ещё не разучились им радоваться. Заботятся о своих собаках и искренне плачут, потеряв их. Помнят о своих предках и называют детей в их честь. В мире много маленького добра, которое уравновешивает и сдерживает большое зло.

Я думаю, что однажды в истории был момент, когда в человеке и в мире было всего в меру: свободы, знаний, вещей. Когда свобода не была вседозволенностью, знания не были оружием, а вещи не были хламом. Но, боюсь, эта золотая середина уже безвозвратно пройдена.

Мой дед любил играть на гитаре, но не умел её настраивать. Я спрашивал – а как же тогда играть? На что он отвечал, что как настроит, так и сыграет.