Полеты на Марс и наяву, или Писатель-функционал

Окна наружу тоже не было, лишь голубой свет освещал то, что было перед лицом – гладкую металлическую поверхность, на которой сверкали красненькие буковки «Счастливого пути, лётчик-испытатель!»

От этой надписи испытателя затошнило… ну или от перегрузок… и он закрыл глаза, полегчало. В голове закружился, завертелся детский стишок:

Размечта-мечта-мечталось

перед этой красотой:

длинноногими шагами

ходят звезды надо мной!

Иван загрустил, вспомнил о своих не рожденных детях… всех пяти.... нет, шести.

А впрочем, неважно.

– Выживу, женюсь! – нарочито громко сказал Ваня и подождал знакомого писка «Жизненного советчика», но тот сиротливо молчал.

– Связи нет, – догадался космонавт и загрустил ещё больше, но не выдержав своей грусти, попытался о чём-нибудь подумать. По его внутренним подсчетам время полёта как бы уже и вышло. Иван зажмурился. Ух!

Водкин-Безделкин почувствовал сильный толчок и всё затихло. На самом деле толчок о землю шарообразной капсулы был очень серьезный, её даже перевернуло два раза и немного сплющило, но в салоне сработала навороченная система амортизации, поэтому Водкин особо и не почувствовал перегрузок, как и обещал ему диспетчер Падалкин.

– Ну, а дальше то что? – размышлял путешественник, тоскуя внутри аппарата.

– Посадка у космодрома Восточный! – дурным голосом озвучила факт приземления бесчувственная автоматика и открыла дверь наружу.

На Водкина тут же обрушился солнечный свет, троекратно усиленный белизной из-за отражения лучей от кристально чистого снега.

Мужчина зажмурился. Нежно-голубое небо ворвалось под стекло его шлема, под скафандр, в тело, в кости, и попало в самую душу.

– Вот тебе и зелёная зона! Наверное, я в раю, – уныло предположил Иван. – Хотя… Разве я его заслужил? Я ведь в жизни ни одного доброго дела не совершил… А с другой стороны, отсутствие хороших поступков – ещё ни повод не пускать человека в рай. Ведь и дурных поступков у меня тоже не было… Я что-то вроде чистого листа. Странно!

У писателя затекли руки и ноги, он попробовал приподняться, оглядеться.

Его звало к себе чистое, искрящееся, белоснежное и безбрежное пространство, ожидающее его тёплых ног, которые наверняка провалятся по самую шею в холодный снежный наст. Водкин закряхтел, как старый дед, и продолжил мудрствовать лукаво (опираясь в своих мыслях на писанину своего любимого автора-космонавта Пелевина, но приходя, однако, к совершенно другим выводам):

– Да, да, я чистый, неисписанный поступками, лист.