Страдания юного Вертера

Услыхав, что я рисую и владею греческим (явления, для здешних мест равные по значению падению метеоритов), поспешил он отрекомендоваться мне и усердно старался осчастливить собеседника сведениями из всех областей, от Баттё[2 - Шарль Баттё (1713–1780) – французский эстетик, видный представитель классицизма. (Прим. переводчика.)] до Вуда[3 - Роберт Вуд (1716–1771) – шотландский археолог. (Прим. переводчика.)], от де Пиля[4 - Роже де Пиль (1635–1709) – французский искусствовед и художник. (Прим. переводчика.)] до Винкельмана[5 - Иоганн Винкельман (1717–1768) – немецкий археолог, искусствовед, автор известного труда «История искусства древности».

(Прим. переводчика.)], уверяя между прочим, что от начала до конца прочел первую часть теории Зульцера[6 - Иоганн Зульцер (1720–1779) – немецко-швейцарский эстетик и философ. (Прим. переводчика.)] и что имеет вдобавок рукопись Гейне[7 - Христиан Гейне (1729–1812) – профессор классической филологии в Гёттингене. (Прим. переводчика.)] об изучении античности. Я не стал подвергать сомнению сии уверения.

Познакомился я еще с одним славным господином, княжьим амтманом[8 - Нем. Amtmann – уездный судья; управляющий. (Прим. переводчика.)], человеком общительным и простодушным. Сказывают, будто его непременно надобно видеть в кругу его детей, коих у него девять; мол, сие есть на редкость отрадное зрелище. В особенности же хвалят старшую дочь его. Он пригласил меня к себе, и я намерен посетить его в один из ближайших дней. Живет он в княжьем охотничьем замке, в полутора часах отсюда, куда позволено было ему переселиться после кончины его супруги, так как пребывание в городе и в казенной квартире еще более усугубляли его скорбь.

Попадалось мне также с полдюжины юродствующих оригиналов, в коих все невыносимо, наипаче же – их дружба.

Прощай! Письмо мое придется тебе по вкусу, ибо имеет характер исключительно повествовательный.

22 мая

То, что жизнь человеческая есть всего лишь сон, замечали уже многие; вот и я неразлучен с этим ощущением.

Когда я думаю об узилище, в коем заключены созидательные, творческие силы человека, когда вижу я, что все действие их сводится исключительно к удовлетворению потребностей, не имеющих иной цели, кроме как продлить наше жалкое существование, и что всякий покой, даруемый нам определенными плодами пытливого разума, есть лишь грезы отчаяния, расписывающие стены нашей темницы яркими образами и светлыми далями, – все это, дорогой мой Вильгельм, затворяет мои уста.