Тряпка

Но общественные рамки сжались, как сжимаются перегородки загона возле убойного цеха, и девять лет назад никто не рассмотрел в нашем с Ним союзе подлинной любви, никто не расслышал моих жалобных криков, когда испуганно вопящую дочь уносили прочь от моей едва разродившейся утробы, никто не заметил, что принёс в жертву образцовому порядку честных и безвинных людей.

Но что было, то было. Со временем забывается глубина причинённой боли, гнев сменяется застарелой обидой, и жизнь превращается в опасливое странствие от одного дня к другому.

Общество выполнило свой долг, я смирилась с этим. Оно забрало мою девочку в дом малютки, а меня отправили в интернат для подростков. Мы принудительно окунулись в очистительные ритуалы приютов, смывая с прошлого мнимые грехи, и сейчас тоскливыми ночами мне дарит покой то знание, что из нас двоих детдомовские правила помню только я.

Сейчас

Порядки интерната всё ещё властвуют надо мной. Иногда я даже злюсь на себя за то, что через семь лет после выпуска продолжаю подчиняться строгому “Уберись!”.

Отмываю “Менуэт” два часа каждый день и всё равно не достигаю блаженного чувства завершённости: то плинтус недостаточно блестит, то шторы пахнут сигаретным дымом, а иногда линолеум, помытый трижды, всё равно тревожит крошечными тёмными вмятинами. В швейном цеху мне также приходится волноваться за чистоту: перед работой протираю машинку двумя тряпками – из микрофибры от пыли, и влажной хлопковой для приятного запаха. Обрезки тканей сворачиваю рулончиками и кладу в специальную корзину. Случайно упавший на пол обрывок нитки нервирует меня до тех пор, пока я не подниму его и не отправлю в мусорку.

Неудивительно, что эта особенность очень веселит местных. Думаю, только ради очередной порции столь сладкого злорадного смеха, они подзывают меня к телефону, когда неизвестный звонящий произносит моё имя. Я направляюсь к простенькому аппарату, собираю на своём пути, как подметально-вакуумная машина, все грязинки в нагрудный карман фартука, осторожно беру трубку, протираю её краем рукава и сиплым голосом, не прислоняя полностью к уху сальный капсюль, спрашиваю разрешения на разговор: “Да?”.

В такие моменты весёлый смех окружающих, направленный мне в лицо, теряет значение. Я сосредотачиваюсь на молчание в трубке, стараясь расслышать подсказки. Кто звонит? Зачем? Почему уже второй день подряд? Но молчаливые звонки не дают ответов. Только больше разжигают тревогу и обрекают на вынашивание догадок.