Богини Колизея. Любовь и кровь

– Ты чего-нибудь боишься, римлянка?

– Нищеты, болезни, ревнивого мужа… Наверно, это все!

Совсем рядом прозвучал топот множества ног, и в опочивальню ворвался целый отряд хорошо вооруженных слуг во главе с сенатором Луцием Нумицием, о самодурстве которого шептались даже привычные к домашней тирании римляне. Не так давно за неосторожно сказанное слово он продал собственного сына в рабство то ли на остров Самос, то ли Делос. Семья и слуги боялись его до смертной дрожи, стараясь без особой надобности не попадаться хозяину дома на глаза.

Указав охране на гладиатора, он быстро подошел к постели дочери, пнув по дороге понуро сидящую рабыню так, что та с воплем распласталась на полу, и влепил Луции звонкую пощечину, оставившую красный след на нежной щеке. Голова девушки мотнулась в сторону, но вместо того, чтобы молить отца о пощаде и прощении, она только еще больше распрямила спину, сидя на постели, и глядя куда-то в пространство. При виде такой непокорности сенатор пришел в еще большее неистовство:

– Ты… Ты… Как ты посмела, мерзкая девчонка? Твое место в лупанарии, а не в приличном доме! Будешь обслуживать легионеров и пьяных матросов! Ты, девушка из старинного патрицианского рода, спуталась с рабом! Презренным гладиатором!! Почему?!!

Луция равнодушно пожала плечами, стараясь, чтобы выступившие от боли слезы не потекли по щекам:

– Он мне нравится.

От изумления сенатор лишился дара речи. Его лицо побагровело от гнева, и он отвесил дочери еще одну пощечину, отчего та рухнула лицом в подушку.

Но рассвирепевшему хозяину дома этого было мало. Никогда он еще не был в такой ярости, которая просто физически действовала на окружающих. Даже Виктор перестал сопротивляться и позволил себя связать, причем охранники сенатора тоже старались производить как можно меньше шума.

Но Луцию Нумицию было не до них. Запустив руку в только что расчесанные локоны, он поднял за волосы голову дочери:

– Ты хоть знаешь, что тебя ждет? – Прошипел «любящий» отец, брызгая слюной.

 – Надеюсь, ты не забыла про эдикт божественного Клавдия, не так давно подтвержденный Веспасианом, гласящий, что отдавшаяся чужому рабу римлянка сама становится рабыней?

– Знаю, и что?

– Луция, – прохрипел Виктор, выгнувшись от нестерпимой боли, потому что держащий его раб слишком сильно заломил руку, – не спорь с отцом. Он убьет тебя…

Но девушка даже не взглянула на своего недавнего возлюбленного.