Увратрая

И уже через несколько мгновений тот же бродяга ветер разносил над палубой корабля заливистые стоны и грубые стенания совокупляющихся мужчин.

– « Да уж! Не очень-то они скрывают свои отношения, – брезгливо передергиваясь, заметил про себя граф Примиус. – Ничего себе – родственнички! Какая мерзость, право!»

Пытаясь прийти в себя, граф огляделся. Матросы в стеснении отводили взгляды.

– « Ага! Этим «господам», видимо, тоже не по вкусу подобные штуки», – подумал граф, а вслух, как можно более равнодушно спросил:

– И как часто у вас на судне подобные развлечения?

– А Вам-то, какое дело? – начал было один матрос, но сразу осекся.

– А что мы, мы люди маленькие, – как бы оправдываясь, подхватил разговор другой. – Хотя, и правда, – дело стыдное. Вы, там – на суше, Ваше сиятельство, не рассказывайте…

– Перестань Боб! Какое тебе дело, если капитану все равно, – прервал товарища третий матрос.

– Ладно, ладно, – миролюбиво произнес граф. – Мне нет дела до ваших корабельных игрищ.

Жаль только рисунок улетел. Хороший был рисунок…

– Так у Лилу их – тьма. Вон на корме, цельная папка рисунков лежит, – отозвался матрос Боб, и в надежде услужить графу кинулся за папкой.

– Ну что же – полистаю на досуге – принимая из рук матроса пухлую кипу изрисованной бумаги, как можно более равнодушно произнес Примиус. – А сейчас пойду, пожалуй, посплю перед обедом.

Нарочито громко зевнув, и жеманно прикрыв рот ладонью, граф Примиус удалился в свою каюту.

В каюте он мистически странным образом, вновь переменил высокие сапоги на видавшие виды кеды.

Сел за стол. Бережно открыл замшелый сафьяновый переплет старой книги, служивший Лилу папкой для рисунков. И в благоговении застыл, рассматривая работы странного юноши.

– Как это возможно, – недоумевал Примиус. – Необразованный, испорченный, истеричный мальчишка. А так великолепно рисует. Лица завораживают. Природа оживает. И за что, О Господи, даруешь ты таланты пастве своей. И дар ли это? Или испытание? А может и в наказание за прегрешения тяжкие, наделяешь смертных непомерным грузом врожденного таланта? Воистину неисповедимы пути Господни, не ведомы замыслы его….

– Но, – резко переменил ход размышлений, Примиус, – что это я опять за старое. Не отпускает предпоследнее воплощение. Живет-таки во мне еще священник Грин. Любит пофилософствовать на досуге о тайнах Господних.

– А мальчишку, между тем спасать надо. Для этого, собственно, меня сюда и прислали.