Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон

Поклянись моей жизнью, что не станешь пытаться убить Ковина.

– Твоей? – изумилась она.

Он раздраженно вздохнул, будто это и так должно быть понятно.

– Все говорит о том, что о себе ты особо не печешься. Но ты хороший человек, я хороший человек. Не хочешь же, чтобы я пострадал по твоей вине?

Элейн фыркнула.

– Я не понимаю, – всплеснула она руками, – о ком ты переживаешь на самом деле: обо мне или о нем? И какое тебе дело до всего этого?

– Он мой брат, я не могу позволить тебе убить сына моей матери.

Как я буду смотреть ей в глаза?! Но и за тебя беспокоюсь. Я бы не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. И уж тем более чтобы вновь член моей семьи причинил тебе вред.

Элейн несколько секунд молча оглядывала Оддина с ног до головы.

– Ты раздражающе правильный. Просто Благочестивая Анна. Что с тобой не так?

Оддин прижал руку к груди и склонил голову в шутливом раскаянии:

– Я понимаю, о чем ты: умен, силен, хорош собой, с отменным чувством юмора, с высокими нравственными качествами и подвешенным языком.

Кажется, что идеальных людей не бывает, но вот он я…

– Можешь не продолжать, – покачала головой Элейн. – Твой порок – гордыня.

– Еще я не прочь вкусно поесть и вообще хорошо провести время, – добавил Оддин. – Служители Света обычно этого не одобряют, но, зная о том, что и у меня есть недостатки, люди легче переносят мое общество.

Она устало прикрыла глаза. Карта подсказала: попытка убить Ковина может означать ее смерть. И теперь Элейн, кажется, даже знала, кто стал бы оплакивать ее.

Оддин выжидательно смотрел на нее, чуть склонив голову, будто пытался заглянуть в душу.

– Мне нужно вытянуть еще одну карту, – приняла она решение.

– Ты не думаешь, что не стоит отдавать судьбу на откуп старой колоде? – Он скептически скривил губы.

– Это не колдовство и не слепая вера. Я просто не могу разобраться в себе, а карты, – она достала их из мешочка, начав тасовать, – помогают понять, чего я на самом деле хочу.

Они отошли в сторону, к опустевшим торговым лавкам.

Оддин привязал Ветра рядом с новой лошадью, Элейн уселась прямо на деревянный стол. В спускающихся сумерках ее неторопливый ритуал все же выглядел мистически. Площадь почти опустела, где-то еще ходили люди, вдали слышались разговоры, но там, где сидели Оддин и Элейн, было тихо. Рядом горел факел, освещая вечернюю синеву теплым оранжевым светом.

Элейн прикрыла глаза, помешивая карты и думая о своей жизни, о судьбе, о будущем. О желаниях сердца.