Круги на воде

Он рассержено запихнул сверток в чемодан.

На полпути Иван не выдержал, повернувшись к Саше, спросил:

– Саня, а ты в лобик-то ее поцеловал?

–Зачем?

– Ты что, не знаешь, старую следственную традицию? Свой первый труп следователь должен поцеловать в лоб, иначе не будет тебе удачи в следствии.

– Это не первый мой труп, – Саша надулся и отвернулся к окну, посасывая раненный палец, благо ехать было совсем недалеко.

Криминалист с Ваней хихикнули.

– Вот не видать тебе, Саня, удачи, не чтишь ты традиции.

1980. Андрей Пранкевич

– А мой папа – китаец? – спросил я, наблюдая над круглым зеркалом, как мама Ляля собирается на дежурство. Сколько себя помнил, я называл свою мать по имени.

– С чего ты взял?, – мать недовольно оторвалась от сборов.

– Ну, у меня глаза узкие.

– Твой отец умер и он не был китайцем, иди, ешь пельмени.

Я еще раз осмотрел свое отражение. На Лялю я совсем не похож. Ляля – красавица, все у нее ровное гладкое и круглое. А у меня только глаза такого же цвета, карие.

Но маленькие и узкие, как у китайца с опущенным верхним веком. Уши у меня разные и слегка пожеванные. Но больше всего расстраивал подбородок – маленький, слишком плавно переходящий в шею.

– Ляль, а он был киргиз?

– Нет.

– А кем он был?

– Не знаю, ешь молча.

Я поболтал ложкой в мутном бульоне с морковкой, выловил и без аппетита пожевал рыбный столовский пельмень – не вкусно.

– Ляля, когда Петровна умрет, я буду один жить в ее комнате?

– Будешь.

– Скорее бы сдохла, – вздохнул я, но закончить вздох не успел, сильный подзатыльник нагнал меня, я ткнулся лицом в миску с пельменями, больно ударившись об эмалированный край губой. Настроение сразу испортилось. Еще поболтал ложкой в миске:

– Тебя в школу вызывают.

– Из-за чего?

Всем своим мелким существом я почувствовал закипающую в Ляле ярость, и от этого мне становилось лучше.

– Из-за тритона.

– Что еще за тритон!?

– Я в школе тритона съел.

Ляля смотрела на меня почти с отвращением, она даже не спросила, как это у меня получилось.

Я поймал около школы небольшого тритона, зачем-то сунул его в карман, принес на уроки. На уроке я достал тритона, он был таким беспомощным и весь в моей власти. Сначала я тыкал его ручкой, загородив ото всех ладошкой. Но вскоре эта игра наскучила. Я сунул тритона в рот, оставив его заднюю лапку наружу. Лапка мелко дрожала. Это трепыхание было приятным, в животе расползалось что-то теплое.