Бегство

В её хитреньких глазах мелькнула маленькая свинцовая тучка печали, чуть затуманила ясный светлый взгляд и тут же пропала.

– Выпустили. Он там бабу уже новую завел себе, перед моим приходом пришлось ему её выпереть. Так он так озверел, видеть меня не мог. Ну, и мне намекнули, человек один верный предупредил, что он меня на тот свет задумал отправить. Я ведь в той комнате жила, которая у кабинета твоего любимого. Впрочем, кабинет, кабинетом не был, там что-то типа маленькой гостиной было, для моих знакомых, подружек.

Мой не любил и их тоже.

Женька вытерла слезу, закипевшую в углу глаза, чуть вздохнула, всхлипнула.

– Ну, я и решила – я сама. Самой не так страшно, знаешь, чего ждать. Таблеток накупила, в лес ушла, села на пенёк, сижу, как дура. Там место такое чудное, вроде лес обрывается, как будто его трактором свалили, и вниз обрыв идёт, а внизу река. Причём такая, как в нашем детстве была, помнишь? Темно-фиолетовая такая вода, теплая, тихая.  А в одном месте, прямо над обрывом воздух, как будто разрежен, как будто разбавили его серой перламутровой прозрачной краской, рябит он, дрожит слегка.

Ну, я встала, поближе подошла, а потом раз – и бросилась в эту дыру, как будто меня толкнули.  Женька выдохнула, внимательно посмотрела на Катарину, улыбнулась.

– Ладно. Отдыхай. Я завтра приду.

И подошла к окну, открыла створку, исчезла, как будто растворилась в темном небе.

Глава 8.  Вдова Клико

– Кликуню пила? Кликушу, Клекушку… только не говори, что не любишь.

Её все любят.

Катарина лениво приоткрыла глаза, она уже неделю лежала вот так, пластом, с трудом вставая только на процедуры, которые стали нечастыми. Ей не то, что активничать, общаться, ходить на какие-то там кружки по интересам, ей даже мыться было лень, вставать на завтрак и то не хотелось. Правда, надо сказать её никто и не заставлял особо, она как-то враз стала прозрачной, этакой ненужной вазой, которую иногда надо взять, протереть, да и поставить на место. Можно задвинуть куда – нибудь подальше, а и разобьешь – ничего страшного, пустая вещь.

Вот эта жуть – осознание себя ненужной вещью, старой, использованной, списанной за ненадобностью, а ещё дикое, оглушающее, бесконечное одиночество легли свинцовым пластом на душу и тело Катарины, распластали его, придавили к кровати, лишили воли и почти отняли способность свободно дышать.

Она неохотно разлепила веки, прогнала сонный дурман, и сквозь туман неверного зрения разглядела гостя.