Настасья

Парнишка и работал старательно, надувая от натуги круглые щечки, выполнял все папкины задания от и до.

… Дотащив мешок с травой до калитки Алексашка перевёл дух, постояв в тени старой березы, потом вдруг увидел соседского кота, вытащил из кармана ситцевых штанишек рогатку, поднял камешек и нацелился было, но холодная цепкая рука ухватила его за плечо, остановила.

– Что ж ты делаешь, разве можно? Кот тебе чем помешал?

Алексашка скинул руку, повернулся и набычился. Незнакомая тётя – высокая, сутулая, худая с растрепанными и кое-как заправленными под платок волосами, стояла, слегка опершись большой, загорелой рукой об угол дома, смотрела на него странно – угрюмо, пытливо, вроде что-то знала и пыталась это увидеть.

На груди женщины в грязноватом свертке, завязанном через шею, крутил круглой лысой головенкой толстый малыш. А позади, вцепившись в заляпанную, подранную в нескольких местах юбку, и прижавшись к материной ноге, жалась девочка – крошечная, с нежным бледным личиком и огромными тёмными смурными глазами.

Алексашка отошёл от незнакомой тёти подальше, на всякий случай оттащил в сторону мешок и буркнул, надувшись.

– А чо она? Пять цыплаков у нас уже утащила, гадюка. Папка сказал, поймает, вообще в обрыв скинет, поганку проклятую.

Он проводил глазами прыснувшую за забор кошку, деловито сунул в карман рогатку и серьезно, как взрослый спросил

– А ты кто, тётя? Ты к папке?

Настасья отпустила подол маминой юбки, подошла к Алексашке, поправила завернувшийся воротничок на его рубахе, смахнула сухую травинку с плеча, сказала тихонько.

–Здравствуй, Саша. Я Настюша. Давай помогу мешок тащить.

…

Иван молча кидал на стол миски, кружки, резал хлеб, доставал из печки чугунок картошкой, раскладывал из огромной сковороды шкворчащую яичницу по мискам, наливал простоквашу и молчал. Он не знал, что сказать… Выгнать Варю с маленьким сыном – да ещё и со своим сыном, он не мог. Ну не получалось у него сказать этой совершенно чужой женщине "Вон отсюда", не ворочался язык.

Они сидели молча, друг напротив друга, и Иван смотрел, как Варя жадно, почти не жуя, глотая куски побольше, с хлюпом запивала их простоквашей и снова глотала. Настюша, прижавшись к матери, тихонечко, двумя пальчиками брала кусочек хлеба, ломала его на небольшие кусочки и стеснительно ела, чуть запивая из кружки, аккуратно облизывая розовые губки. Наконец, Иван не выдержал молчания

– Варь.