Смерть в катакомбах

– Настоящее имя его Аарон Файнберг, хотя все звали его Аликом, Алик Файнберг. До войны он работал старшим оперуполномоченным уголовного розыска Ленинского района города, кстати, по особо важным делам. Он один из немногих, кто принял решение остаться в городе для подпольной работы, а не уехать в эвакуацию, так сказать, настоящий патриот. Он еврей, так что для него эта война – личное дело. Все знают, что делают немцы с евреями. И он один из лучших моих людей.

– Но как он стал артистом? И почему его никто не узнал, если он работал в уголовном розыске? – не понимала Крестовская.

– Внешность мы ему изменили. Документы тоже подготовили. А романсы… Он всегда был артистичным. Шутил даже, что если б бандитов не ловил, то пошел бы в артисты и стал знаменитостью.

Зина задумалась. Какие страшные и странные метаморфозы готовила эта война. Подобное ей бы и в голову не пришло! Надо отдать должное Бершадову – отличная маскировка!

– Но если он милиционер, да еще еврей, его положение намного хуже моего, – вздохнула она.

– У всех сейчас плохое положение, – отрезал Григорий. – Итак, тебе придется выйти с ним на связь. Мне не хотелось делать это напрямую, но в последнее время вокруг Алика стало происходить что-то нехорошее. И другого выхода у меня нет. Я не могу отправить к нему других людей. Это слишком опасно.

– Подожди, – у Зины перехватило дыхание. – Слишком опасно для кого? Для них? А для меня нет? То есть меня подставить не жалко? Меня можно и потерять, если что?

– Мы на войне, – голос Бершадова прозвучал жестко, – и личные отношения здесь ничего не значат! В любом опасном задании в первую очередь выбирают агентов, которых не жалко потерять.

– Меня не жалко потерять? – Крестовская повернулась к нему, глядя расширенными глазами.

– Ты плохой агент, – Бершадов не отвел взгляда, – да, тебя не жалко потерять.

Зине вдруг показалось, что весь свет в комнате померк. Словно разом потушили печку и тусклую лампочку возле дивана. Да, ей не показалось, что возвращается прошлое.

Все оставалось прежним. Разочарование было болью. И с этой болью ей предстояло жить дальше. Крестовская вдруг поняла, что она готова. Но с одним только условием – пусть война закончится. А потом – больше никогда не видеть его. А еще она поняла, что больше никогда не ляжет в постель с Бершадовым. Умерло.

– Как я должна вступить с ним в контакт? – сухо спросила она.

– Это самый сложный момент, – Бершадов смотрел на нее испытующе.