Все пути твои грешны

Они были добры, усмехались, смотрели отстраненно, никогда не испытывали жалости, никогда не рассматривали жизнь ка-раба значительной. Но никогда не убивали падшего на дно и он посчитал это добротой. Плоские белые лица склонились над ним, смотрели как на ожившего мертвеца, наверное, так оно и было. Он почти любил их. Инстинкт выживания вошел в конфликт с его унынием. Если бы приличия позволяли, он бы даже обнял этих добрых игигских женщин. Они успели, они нашли его и вытащили. Могли бы бросить. Арестантов у них достаточно.

Нет же, запачкали свои божественные ручки, испортили пару перчаток… Он обернулся вокруг. Похоже на медицинский бокс. В глазах все плыло и белело. Услышал игигскую речь и отрубился. Было хорошо…

Резкий свет ударил по глазам, потом ворвались звуки, оглушили. Он упал на колени. Кто-то поднял его на ноги. Подкатил комок тошноты. Сколько он не ел, какие ожоги получил? Что теперь будет? Послать его дальше, чем на мусорный астероид, они не могут, это и так самое дно.

Разлепил веки и увидел невысокую уродливую женщину. Все они выглядели почти одинаково, но эта была особо отталкивающей. Глаза как у плюшевого мишки, почти лысый череп, нос провален. И руки она сложила на груди, скрестив пальцы. «Начальство прибыло», – понял арестант и промычал кеттское проклятье. Сучки шакала! И так тошно, сейчас еще будут мораль читать.

– Ка-раб Корней-Зенекис Кха-Совура, вы трижды нарушили требования безопасности и утопили дорогостоящую технику.

– Я пытался спасти мусороуборщик, честное слово…

– Не смей открывать рот!

Оказывается, они могли кричать. Корней удивленно моргнул и вдруг утратил точку опоры и опять сполз на пол. На этот раз его никто не трогал, видимо он казался столь презренным, что не нашлось желающих к нему прикасаться. Возможно, пах дерьмом, или кожа обуглилась или … не важно. Ему не хотелось стоять. Он бы закрыл глаза и уснул навсегда. Ее голос резал, как удар хлыста. И свистел, проклятый, свистел в ушах немилосердно.

– …Кроме этого, Корней-Зенекис Кха-Совура, вы создали антисанитарную обстановку в медотсеке. Считаю необходимым вас наказать.

«Давай, валяй, лиши меня пайка и так тошно!». Есть он все равно не хотел. Что ты еще можешь? Когда терять нечего, то и угрожать бессмысленно.

– Ваш срок, арестант, увеличивается со ста девятнадцати лет до ста двадцати пяти.

– Как скажете. Я все равно столько не проживу в этом теле.