Небо примет лучших

Даже несмотря на то, что принц Чан не пожелал иного способа, я исполнил свой долг.

– Октай-Октай, – госпожа Сайна покачала головой и цокнула языком. В её густо подведённых глазах разгорелся огонек предвкушения, и у меня похолодело в животе. Этот огонёк никогда не означал ничего хорошего. – Ты же господин Гармонии. Ты был обязан найти такие слова, которые убедили бы принца Чана. Ты провинился, Октай.

– Прошу прощения, госпожа, однако я не понимаю, в чём я провинился, – я поклонился и опустил глаза. – Я всего лишь пытался угодить.

– Да, он всё сделал так, как я сам хотел! Он мне угодил! – вмешался принц Чан, но госпожа Сайна его не слушала.

– О, милый мой принц, поверьте, он прекрасно знает, как нужно угождать. Если бы он пожелал, то вы бы перед ним не устояли. В этом поручении он в первую очередь угождал себе.

Её глаза масляно заблестели, дыхание участилось, нарисованный бантик рта раскрылся и страстно выдохнул:

– Ты наказан, Октай. Десять плетей.

– Я запрещаю! – воскликнул принц Чан, хлопнув ладонью по столу.

– Ты не имеешь права запрещать старшей женщине нашей семьи наказывать её собственного раба, – напомнил император безразличным тоном и открыл глаза. Взгляд у него был пустым и незрячим. – Октай получит десять плетей. А ты, сын мой, будешь смотреть. Тебе стоит понять, почему нужно беспрекословно следовать нашей воле.

И он вновь закрыл глаза, погружаясь в себя.

Сайна расцвела:

– Стража, позовите сюда палача!

Принц побледнел.

– Что, прямо здесь? – прошептал он. – Во время обеда?

– Вместо обеда! – заявила госпожа.

Я стоял, сложив руки на животе и сохраняя лёгкую улыбку на лице. Целых десять плетей… Нет, всего лишь десять плетей. Я и не думал оправдываться и что-то говорить в свою защиту – это лишь усугубило бы наказание, и плетей стало бы пятнадцать.

Наверное, я ещё не всё понимал, поэтому и проговорил:

– Госпожа, позвольте вопрос. Вы говорили, что если я выполню этот приказ и приведу энергии в равновесие…

Госпожа Сайна отмахнулась, даже не дослушав.

– Ты сжульничал. О чём говорить? Или… – она подняла накрашенные брови и звонко рассмеялась, прикрыв рот веером. – Ты что, правда подумал, что я тебя прощу? Ну и глупец же ты, Октай! Тебе всей жизни не хватит, чтобы очистить имя!

Где-то далеко запели птицы – пронзительно и печально.

Моя голова была лёгкой и пустой. Я весь был пустым. Осталась лишь оболочка и улыбка, бессмысленная, как вся моя жизнь.