Краски. Шаг в темноту. Часть 4

 – Расскажи! Оливер, так нечестно! Это и моя жизнь тоже!

– Лучше подумай о том, что уикенд заканчивается, а завтра не нужно решать никаких проблем, – устало протянул лентяй. – Взгляни, какое блаженство вокруг.

Пальмы опускали свои разгоряченные головы почти к самому песку, трогая косматыми сухими листьями прохладные волны. Белесый песок, тысячу раз истоптанный немногочисленными поселенцами высококлассного отеля с собственной лагуной, светился на солнце горстью искр. Плетеный шезлонг слегка поскрипывал под его крепким телом, а где-то вдалеке филиппинки, скрытые от полуденного зноя тонкими стенами уличной кухни, позвякивали приборами, накрывая на стол.

Скоро обед, святое время для таких безмозглых идиотов, как он.

– Ты несносен! – Возмутилась женщина.

– Отшлепай меня, – пробасил он и приподнял одну бровь.

– Хм, ты? отшлепай! – Хохотнула она и, легко поднявшись с лежака, направилась к бунгало, соблазнительно раскачивая бедрами.

Повторно его просить не пришлось. Десятком прыжков Оливер нагнал супругу возле самой двери домика и захлопнул ее, едва их пятки перешагнули порог.

Похоже, он полностью перешел на инстинкты. Ничего не привлекало его, кроме телесных ощущений. Человек, который много лет жил одним лишь разумом и логикой, остался в Сан-Франциско, а здесь в невысоком домике поселился голодный до чувств волосатый тип. Оливер сам не понимал, откуда взялся этот бестолковый самец в его теле, но сопротивляться ему не спешил, а вместо этого решил насладиться полнотой эмоций.

Глаза буквально пожирали восхитительные пейзажи и соблазнительное тело любимой женщины, на котором обнаженном теперь так явственно вырисовывались белесые следы от купальника.

Нос вдыхал запах солнца, песка и соли, врывающийся в приоткрытое окно, он задыхался от жара, шедшего от растопленной пляжным зноем кожи супруги, принюхивался к едва различимому аромату косметических средств, исходивших от ее волос и тела. Слух улавливал шепот воды о мелкий, похожий на муку, песок, сухой стрекот пальмовых листьев и стон, сорвавшийся с ее сладких губ. Рот ощущал вкус этой сладости, снова и снова возвращался к ее источнику, бессовестно напитывался из него и отдавал соизмеримо взятому. Обнаглевшие руки вообще не поддавались рамкам приличия. Они, не спрашивая разрешения, вероломно влезали в самые сокровенные уголки женского тела, вызывая будоражащий тактильный экстаз у обоих.

Оливер вообще не ощущал себя здесь человеком, которому предстояло в сентябре отметить свое сорокалетие.