Французская мелодия

– Я предложил гостье выпить рюмочку коньяка, и ты знаешь…

– Даже так, – не дала договорить Екатерина Алексеевна, – я думала, вы будете говорить о цели визита.

– Да, кстати, кто вы? – спохватился Владимир Николаевич.

Вернув чашку с чаем на стол, гостья подняла глаза и, поочерёдно глянув сначала на профессора, затем на Екатерину Алексеевну, произнесла: «Елизавета. Двадцать семь лет. Родилась в России. В данный момент проживаю с родителями во Франции. В своё время мама училась на вашем факультете, Владимир Николаевич.

– И как зовут вашу маму? – проговорил профессор.

– Вознесенская Евгения Александровна.

– Вознесенская! – глаза хозяина дома посветлели. – Как же, как же! Помню! Высокая, стройная, необычайно красивая молодая особа. Помнится, по окончании университета ей было предложено продолжить обучение в аспирантуре, но она почему-то отказалась.

– Помешали обстоятельства.

– Какие могут быть обстоятельства, когда у человека талант?

– Такие, что должна была появиться я.

Глянув на гостью, Владимир Николаевич попытался собраться с мыслями, при этом, не зная, куда деть руки, зачем-то взял со стола вилку.

– Мне приходилось сталкиваться с ситуациями, когда личность, влюбившись, становилась заложником собственных ошибок.

– Мама так не считает. Она сожалеет, что не смогла продолжить обучение, тем не менее рождение дочери стало для неё подарком судьбы.

– Похвально.

Владимир Николаевич попытался найти поддержку в глазах жены, но взгляд той, озадаченный и в то же время настороженный, поверг профессора в смятение.

Мысль была потеряна, от этого все трое почувствовали, что разговор вот-вот зайдёт в тупик, поэтому предприняли попытку повернуть ситуацию вспять.

Екатерина Алексеевна собралась было задать гостье вопрос о цели её визита, как вдруг молчание нарушил голос главы семейства.

– Отец ваш и ваша мама случайно не однокурсники?

Вопрос был задан без особого смысла, но то, как отреагировала на него гостья, повергло чету Исаевых в шок.

– Мой отец вы, Владимир Николаевич.

Ответ был прост, но то, как тот был произнесён, превзошло все ожидания.

Поза застывшего в недоумении профессора с бокалом в руке и открытым ртом выглядела не столько смешной, сколько глупой, и в глазах человека не было ни грамма смеха.

Потребовалось какое-то время, чтобы Владимир Николаевич обрёл дар речи. Как только это произошло, профессор преобразился настолько, что невозможно было узнать.