Лорды гор. Да здравствует король!

Всадник снял шлем, явив огненно-рыжие волосы, стальные глаза на широком, красном, но породистом лице, лоснившемся от пота. Лето все-таки, солнце припекало, металл нагрелся. Им с матушкой было тогда по тридцать три, но королева выглядела молодо, а он мне показался стариком, почти как сэр Лорган.

– Вижу, миледи, вы совсем не изменились, – зычно крикнул рыжеволосый. – С кем вы собрались воевать? Неужели со своим королем?

– Всего лишь охраняю жизнь и здоровье вашего сына, сир, – королева склонила голову.

Я оцепенела от изумления: вот этот уродливый человек – мой отец? Нет-нет. Не может такого быть!

– Что-то я не вижу моего сына среди этих дьявольских порождений, – осклабился король, подъезжая ближе. – Где же он?

Я была единственным ребенком в нашем отряде. Король не мог меня не заметить, и смотрел он мне прямо в глаза. Я, не моргая, уставилась ему в переносицу. Если уж Рагара выдерживаю, то и этот рыжий буйвол мне нипочем.

– Где мой сын, миледи? – повторил король уже с угрозой, сморгнув, но не отведя стальных глаз. Щека у него задергалась. – Неужели вот этого худосочного зеленоглазого дьяволенка вы пытаетесь выдать за моего сына? Кто в это поверит? Рожа у него даже отдаленно не моя.

Мне стало смешно. Какое счастье, что рожей не вышла, – подумалось. Он не признает меня, и не надо будет притворяться, никогда. И никаких Рагаров больше не будет!

– Поклонитесь же, Лэйрин, – прошипела матушка.

Я поклонилась. Жалко, что ли. Но ликование не могла сдержать. Оно рвалось из меня, распирало. Недолго.

Сердце ухнуло в пятки, когда король сказал:

– Вы дурно его воспитывали, миледи. Отныне я сам займусь его воспитанием.

– Не раньше, чем вы признаете Лэйрина как своего сына и наследника, отмените мое изгнание и вернете мне моих дочерей, – ответствовала матушка.

– Я сообщу о своем решении завтра.

Он усмехнулся, оценив мою брезгливую гримасу, и развернул коня.

Королева Хелина расположилась лагерем по одну сторону реки, король Роберт – по другую. Так и заночевали.

С той стороны горели костры, слышалась грубая ругань, дикий хохот, невнятные вопли. На нашей – царили тишина и безмолвие. Даже лошади не фыркали – тихо щипали траву и изредка шевелили хвостами, отгоняя насекомых.

Для нас с матушкой раскинули палатку, принесли войлочные постели и одеяла: ночи в предгорье были прохладные.