Фуэте на Бурсацком спуске

 – Я насквозь вижу! Ваш 1899 год – умышленное искажение фактов с целью скрыть свою службу в царской армии. Так? Все знают, что тот, кто родился в 1898 году, служил царю, а кто младше – уже не попал под призыв. И вот сегодня все, кому не лень, уменьшают себе возраст, чтобы сделать вид, что симпатиями к самодержавию никогда не отличались. Этот маневр мне давно знаком!

– Быть может, кто-то из моих ровесников так и поступает, – рассудительно не стал спорить Морской, – мне это не известно. Наверное, не стоит осуждать людей за желание забыть все, связанное с войной…

– Забыть? – Гримаса Ильи теперь выражала нечто среднее между гневом и отвращением.

 – Как бы не так! Скрыть! Вот правильное слово. Я вот как родился в 1889-м, так везде 1889-й и пишу. Всегда писал.

– И что же, воевали за царя? Своею кровью укрепляли власть тирана? – Морской цепко схватился за возможную слабину, но был повержен.

– Я с 1907 года в партии и в подполье, – отрезал Илья. – Если бы меня нашли, то в армию звать бы не стали – повесили бы на ближайшем телеграфном.

Они помолчали, снова выпили. Взгляд инспектора немного потеплел, и Морской поскорее продолжил объяснение:

– Но мне и в самом деле нечего скрывать. Призвать меня, должно быть, не успели… Я родился в конце декабря 1898 года по старому стилю. То есть в начале января 1899 года по новому. Естественно, постоянно возникает путаница. Во-первых, в старых бумагах всюду 1898 год, во-вторых, я сам частенько автоматически говорю его. Но нынче-то это называется 1899-й…

– Ладно, выкрутился! – обрубил Илья.

 – Тогда ты мне такую штуку объясни! – Он, кажется, был уже довольно пьян. – Как так вышло тогда, в 1918-м? Все на войну, давить бушующую контру… Мы – окружение товарища Межлаука – с боями вывозить в Москву ценности Госбанка. А ты вдруг в Саратов, как подлый дезертир. Как это понимать?

– Тут уж простите, но куда послали. И, знаете, – всему был свой предел, и оскорблений Морской терпеть не собирался, – тот ад, что был «в тылу», я б и врагу не пожелал, поверьте, – он перевел дыхание.

 – Ну хорошо, я поясню. К Валерию Ивановичу Межлауку в помощники я попал в 18 лет. Наши родители дружили, вы ведь в курсе? – Морской, припомнив давние события, печально усмехнулся. – О, дивен мир глазами пылкого юноши! Умнейший, образованнейший начальник, я сам – красногвардеец в тылу, вершащий большое важное дело, несущий народу грандиозное будущее… – Он больше не следил за реакцией Ильи, переключившись на тяжелые воспоминания.