Под кровью грязь

Агеев вздрогнул, но к своему удивлению не почувствовал в этот момент ничего, кроме странного удовлетворения.

Получилось. У него и не могло не получиться. Он не зря ходил в увольнения, и не зря военный дознаватель приходил к ним в роту.

Вдалеке сдвоено лязгнули затворы автоматов. Смена.

Его идут сменять. Ничего, он успеет. Он успеет и встретит разводящего и караульных возле вечно шумящего холодильника. Агеев наклонился к телу Шустова, вытащил из подсумка магазин. Нашарил отлетевший в сторону автомат и отстегнул магазин с него.

На ходу засовывая магазины в свой подсумок, почти побежал. Смену надо встречать.

Наблюдатель

Самое трудное – ждать и догонять. Догонять – это пусть голова болит у парней из оперативной группы. Если у них голова может болеть в принципе. Оперативников уважают в Конторе вовсе не за голову. Оперативникам думать не положено. Наблюдателям, кстати, думать тоже противопоказано. Думать должны аналитики. Сидеть и думать. Наблюдатель нужно сидеть, стоять, лежать, ходить, ползать – нужное подчеркнуть – и наблюдать.

И ждать. Вот ждать, это таки да, это таки о наблюдателях. Самые наблюдательские болезни – геморрой и радикулит. Это кроме нервных расстройств и психозов.

Хочу быть оперативником, тоскливо подумал Гаврилин. Знай себе, оперативно реагируй. Прибежал, насовал, кому следует, и домой. До нового вызова.

Гаврилин отложил в сторону журнал, на разворот которого бессмысленно пялился последние пятнадцать минут, и встал.

Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Нет, не писали, так просто сидели и старались не смотреть на пульт связи. Мы сидели, мы сидели, наши … гм … попы отсырели… заболели…

Ждать. Гаврилин помахал руками, несколько раз присел. Совсем с ума сошел. Между прочим, уже четыре часа утра. Или еще четыре часа. Еще, это если слишком рано проснулся. Уже – если не ложился.

Значит – уже. Уже четыре часа, а он еще даже не прилег. Гаврилин задумчиво посмотрел на стоящий возле стены диван.

Это, наверное, специальное начальское издевательство. На-чаль-ственное. Обожаю бессонные ночи, подумал Гаврилин, в них так хорошо думается и наблюдается. К четырем утра особенно славно произносить трудные слова и смотреть на диваны.

Интересно, подумал Гаврилин, если я лягу, через сколько секунд усну? Совсем оборзел, салага. Упал, отжался двадцать раз! Будем возвращать мышечную радость засидевшемуся телу наблюдателя.