Гибель богов

Так вот оно что! Вот о чем хотел спросить меня и не решался инязор Тюштя!

Он смотрел на меня в упор, и я видел, как подрагивают от волнения его ресницы. Он ждал моего ответа. Свой вопрос он, конечно, обдумал заранее. Если перед ним человек, никогда не слышавший о Санкт-Петербурге, он просто отмахнется. Скажет – шел другой дорогой, не помню такого города.

И никаких подозрений.

– Я был в Санкт-Петербурге, – медленно, не сводя глаз с лица инязора, ответил я. – Но не в тот раз, когда шел на Киев, а гораздо раньше.

Несколько секунд мы помолчали. Слишком уж внезапно случилось узнавание. Тюштя, вероятно, имел только смутные догадки насчет меня и не был до конца уверен. Потому и подбирался так сложно к своему вопросу…

Внезапно с реки подул сильный ветер – холодный и резкий, признак близкой зимы. Трупы заскрипели сильнее, раскачиваясь на ветру. Деревья в Священной роще раскачивались.

– Я никогда не бывал в Петербурге, – тихо сказал инязор. – Родился в Арзамасе, учился в Казани… В Петербург всю жизнь хотел съездить, но денег не было – семья большая, где тут скопить. Да я просто так вас спросил. Все думал, как подступиться, вот и решил, что если вы про Петербург меня поймете, то значит, я насчет вас прав.

Эрзянский инязор качнулся в седле и вдруг чуть заметно усмехнулся.

– Впрочем, я же не представился. Пашков Василий Иванович, инспектор сельских и церковных школ Арзамасского уезда.

– Румянцев Владимир Семенович, – поймав его вопросительный взгляд, пробормотал я. – Врач-терапевт…

– Владимир Семенович, – задумчиво повторил за мной Пашков-Тюштя, качая головой в громадной меховой шапке.

– Ну да, – хмыкнул я. – Имя-отчество как у Высоцкого. Высоцкий тоже был Владимиром Семеновичем.

Эту присказку я говорил с детства, меня так научили родители.

– Высоцкий? – переспросил инязор и пожал плечами. Потом недоуменное выражение на его лице сменилось озарением.

– Вы из какого года? Откуда вы?

Когда я ответил, Василий Иванович озадаченно крякнул:

– Однако… Две тысячи двенадцатый. Даже сказать-то страшно.

Мне стало смешно от этих слов.

– А жить в десятом веке вам не страшно? – засмеялся я, обводя рукой висящие трупы на деревьях. – А вот среди этого жить вам не страшно? Вы сами-то из какого года?

– Первого мая тысяча девятьсот четвертого года, – негромко доложил Василий Иванович и откашлялся.