Свидание с социумом

Нынче ж блондинистый эллин вызывает подозрение, грек просто должен, обязан быть жгучим, как майский жук, брюнетом! Все это быстро, как звук выстрела, отдается в моей курчавой башке, и я радуюсь, что хоть здесь-то я Ореста наверняка не подведу – черномаз на все сто процентов и если бы мне довелось лет двадцать назад съездить в лужковскую Москву, я был бы немедленно принят за «лицо кавказской национальности» со всеми вытекавщими отсюда последствиями. Что касается остального, то мой новый приятель может себя не насиловать.

Я не Аристофан, не Анаксимандр и даже не рядовой гоплит, кто стоял рядом с царем Леонидом, запирая узкое, как горлышко амфоры, ущелье перед полчищами персов, я, пусть и загорел, как собака, не аргонавт из команды Ясона, а всего-навсего киевский инженер-обувщик, оставшийся на данный момент без работы, ибо наша фабрика, делавшая солдатские кирзачи и страшненькие комнатные тапочки, благополучно и тихо гробанулась, почему я и приехал на время сюда, на Азовское море в пустой отцовский дом.

– Ну как, – спрашиваю я сочувственно, – маловато сходства?

Он умный парень, и зубы у него тоже острые, как у белки – как минут пять назад и я, он сходу разгрызает этот странный (какое такое сходство?) вопросик.

– Да нет, что-то есть, – успокоительно говорит он, – вернее, что-то осталось.

– Ты, батенька, дипломат. «Что-то» – ну такое неопределенное слово. Почти что ничего.

– Внешность, – смеется Орест. – В профиль, да, пожалуй, и анфас вполне сойдёшь за какого-нибудь античного деятеля.

Особенно если глаза сделать пустыми, незрячими.

– Маловато, – искренне огорчаюсь я. – Внешность – это оболочка. Но не более.

– Ладно, – Орест опять лыбится. – Не хотел тебе льстить, но придётся. У тебя ведь глаза, не в пример Периклу, зрячие, и в них светится философический ум. Каждый грек немножко стихийный философ, верно?

– Пожалуй, – соглашаюсь. – Среди нашего брата порядком таких, кого хлебом не корми, а дай пофилософствовать. Особенно за стаканом вина.

Впрочем, подобных доморощенных любомудров через край среди каждого народа.

Мы закуриваем. Орест – «Кэмэл», я – синий «Бонд». Солнце из тускловатого затерханного пятака превращается в ослепительный серебряный полтинник, припекает уже нешутейно, песок на глазах подсыхает, обзаводится, как пирог, коркой, которая приятно рассыпается под ногами. Например, под ногами этих двух девчонок, с грациозной расслабленностью вышагивающих мимо нас.