Паршивый отряд

Годфри стоял немного ссутулясь, словно врастая своей кряжистой фигурой в землю, а его узловатые конечности напоминали корни. С груди льняной рубахи простого седого цвета, других он не носил, смотрел перламутровой бусиной хищный, чёрный ворон с золотыми когтями и клювом, которого Дора сама вышила для него. Пытаясь создать отличие в повседневной и выходной одежде отца. Ворон, по словам Годфри, был его духом помощником. Отец рассказывал ей, что такие духи живут в торбе, закреплённой на его кушаке. Он никогда не давал ей даже трогать эту маленькую резную коробочку, созданную непонятно кем из неизвестного Доре материала.

На отце не было плотной кожаной куртки со стальными клёпками и бляхами, покрытыми текстом и символами. Это означало, что он отправился искать её прямо из совета в большой спешке, не заходя домой и без оружия.

Весь его суровый вид не отталкивал никогда Дору. Она всегда чувствовала тепло оставленное для неё одной где-то в глубине его души. Это был совсем небольшой комочек в его плотно сплетённой, мало эмоциональной персоне.

Для которой естественные чувства заменил холодный разум, лишённый не только тепла и доброты, но и жажды наживы, желания превозносится над другими. Казалось, он оставил в себе одну эластичную волю, прочную как канат. Волю, которая не должна встречать никаких препятствий внутри него, для того чтобы осуществляться самым простым и естественным способом.

– Никогда больше так не делай! – Сказал он ей. – Ты ничего не знаешь о мире, в котором мы живём, поэтому должна слушаться и послушание сделает тебя счастливой.

Но Дора не могла принять то счастье, которое сулило ей послушание, оно казалось ей унылым и беспросветно скучным.

Стоя лицом к лицу с отцом, Доротея чувствовала его тревогу, скорее колебание в том единственно живом уголочке сердца, который он хранил для неё. Она действительно не могла понять в чём дело, почему он взволнован.

Оглядев его ещё раз с ног до головы, Дора увидела неприличную грязь на мягком ботинке, больше похожем на кожаный носок с небольшим утолщением вместо подошвы.

И поняла, что если её отец не замечает столь прискорбного факта, то случилось действительно нечто важное выходящее за пределы обычных опасностей, подстерегающих их в повседневности.

– Папа, неужели я сделала что-то плохое, пройдя в одиночестве две улицы? Может, я рассердила тебя, потому что не захотела отвлекать от важных дел своими вопросами?

– Пойдём моя дорогая, я не злюсь.