Карл, герцог

Внутри Алиамеда тревожно мчат грохочущие поезда. Где-то там в большой спешке творят любовь и дышат – их ровно двое, женский голос, мужской голос. Сестра? Он, правда, не уверен, он летит вниз, на ходу выхватывая кинжал, бегом, бегом – здесь? нет; здесь? здесь! трава смята, но где она не смята в этом саду, здесь с утра до вечера топчутся девушки. Он уже готов признать оши… но в серой зелени вытоптанной клумбы лунно сияет и свидетельствует в пользу обвинения безошибочная жемчужная капля сестриного венца – ее выдрал и бросил Виктор.

Виктор, это он.

– Мы говорили о низком псе, – напомнил Махардин, тяжеловесный как шутка из поучительной басни. Он разглядывает молодого дервиша. Правильное лицо, кроткий взгляд. Встретить дервиша – хорошая примета!

Дервиш приветствует рыцарей издалека. Теперь он сидит, скрестив ноги.

– Да не пес это, а мужик, – не выдерживает Алиамед, ему надоело темнить, что толку? – Его зовут Виктор, он слуга Фатара.

– Фатара?

Махардину неуютно и страшно. Он уже не рад, что в курсе всей этой истории.

Слуга Фатара?! Иблис[14 - Иблис – дьявол.] – он все-таки где-то там, а Фатар – он здесь и ничем не лучше.

– Ну ты и вляпался, друг мой. Убить Виктора ты все равно не убьешь – побоишься Фатара. Значит, лучше замять для ясности. Между прочим, мы с этого начали.

– Ты меня не знаешь! Что мне Фатар?! Честь сестры дороже!

Алиамед заносчив, но сейчас это не заносчивость, а часть местного комильфо.[15 - Комильфо – кодекс дворянского благообразия.] Он не может сказать: «Ты совершенно прав».

Это трусость.

– Тогда дерзай. Хотя я бы на твоем месте вначале узнал доподлинно, е…л Виктор твою сестру или не е…л. Тем более, что есть способ, надоело повторять, – нехотя говорит Махардин.

– И что за способ? – Алиамед спешит выговориться, пока можно. При дервише вести такие беседы не с руки. Святой человек.

– Спросим у дервиша, – шепчет Махардин, натягивая поводья.

– Не надо, – с напряженной ленцой в голосе бросает Алиамед.

Махардин не спорит.

Не надо так не надо. Ему все равно. Если речь идет о Фатаре и о Викторе, слуге Фатара, все равно втройне.

– День добрый, Господень человек, – любезный Махардин приветственно подается вперед, то же самое – Алиамед.

– День недобрый, – говорит дервиш, – поскольку один из вас прелюбодей, а другой – убийца.

Махардин и Алиамед не смотрят друг на друга. Они смотрят на дервиша. Брови Алиамеда – силуэт парящей пустельги, лоб Махардина – русло пересохшей речки.