Карл, герцог

24

Карл упал на кровать, закинул руки за голову, цокнул языком. Сегодня я был более чем внятен. Как андреевский крест. Ш-ших-ш-ших, в два смелых и уверенных взмаха ножа, какими вскрывают гнойники в бубонную чуму. Все оттого, что рядом не было Луи, при Луи не выходит говорить как Луи, а это очень удобно, словно бы не по-французски. Единственно, забыл намекнуть на странность нашего фаблио. А ведь и правда, странное дело – на фаблио всегда ровно одно недоразумение, ровно одна пропажа. Как в том году уперли Святой Грааль, а на первом Изольда понесла не поймешь от кого.

На то и фаблио.

25

Развернув письмо, Сен-Поль сразу же узнал полуграмотную руку Лютеции. Быстро пробежал по строкам, по строкам, мимо «нашей любви» и «служения искусству», в поисках времени и места, предпочитая числа словам. Ни X, ни V, ни кола. Уже в постскриптуме, прочитанном только со второго, более прилежного захода, значилось: «Когда наш паладин испустит дух, на холме Монтенуа».

26

Дитриху фон Хелленталь не повезло – по жребию ему выпало быть злонаветным Ганелоном, главным предателем великофранцузских интересов среди рыцарей Карла Великого.

Но не поэтому – о нет! – Дитрих пребывал в состоянии музицирующей гневливости. Тевтон удручался кощунственной ролью, которая досталась его подопечному. Мартин – душа Ролянда, подумать только! Со всем согласная арфа печально откликалась третьим «ля».

27

Его подкараулили, когда шли к заутрене. Сначала накинули на голову мешок, затем связали, заковали в колодки шею и руки, заткнули рот, завязали глаза и посыпали раны красным перцем.

Все это сделали с ним, и, наверное, это было не все, что с ним сделали – просто он не знал. Когда шли к заутрене, Карл оказался рядом с Мартином у дверей собора. Карл сказал: «Забери своего сокола, чтоб я его больше не видел». Руки Карла – руки палача, волосы Карла – волосы палача.

Сделав сообщение, молодой граф отделился, нырнул в толпу нарядных матрон, окликнул кого-то – и был таков.

28

Служба.

Среди прихожан всегда находится кто-то, кому не до вечности, кого не отпускает, кто думает о своем.

Мартину было не до образов, не до вертикали, не до латыни, не до песен. Не до чего, кроме Карла, к которому, чтобы объясниться, он шажок за шажком пробирался.

– Опять ты! – Карл дрожал от раздражения. Саломея пустилась в пляс. Еще одно па, потом финальный поклон – и пора рубить голову. Он бы сейчас снес голову Мартину. И снес!

Теперь и Карлу было не до службы.