Судьба такая

Немало повидавший на Финской, Павел Воеводов тут поморщился и выругался про себя незлым материнским ругательством: «Идрить твою палку нехай!» – а сержанту крикнул:

– Да закройте же трупы плащ-палатками! – Говорить с лейтенантом явно было бесполезно.

– Сейчас, товарищ младший лейтенант, сделаем, – быстро ответили ему, явно обрадовавшись появлению комвзвода-2.

– Что с ним? – уже тише спросил Воеводов.

– Не в себе весь, тут такое творится!

– Знаю сам!

Поняв, что на командира роты надеяться бесполезно, Воеводов приступил к поискам связиста с телефоном.

Тот, весь бледный, как будто страдающий уже который день расстройством желудка, молча, без слов, начал крутить ручку полевого аппарата:

– Вам ведь штаб батальона?

– Нет, маршала Тимошенко, лично! – зло огрызнулся младший лейтенант на глупый вопрос.

На том конце провода наконец ответили:

– Приказа оставить позиции не поступало, держитесь, наша артиллерия перегруппировывается.

Павел, не проронив ни слова, выслушал приказ, лишь тихо ответил: «Есть держать позиции!», – развернулся и побрёл в расположение взвода, инстинктивно пригибая голову, как будто в глубокую траншею могла залететь шальная пуля.

«Надо написать Лиде, чтоб уезжали подальше. Ржев – железнодорожный узел, за него будут тяжёлые бои, если немцы дойдут до туда. Написать, обязательно написать. Не дай Бог им оказаться под чужими или своими снарядами и бомбами, как в той деревне…» Он не успел завершить линию своих невесёлых мыслей, под вой очередной мины шлёпнулся со всего маху в жидкую кашу размокшей от ночного ливня земли, прикрыв затылок обеими руками.

Только к вечеру до них через восстановленную в очередной раз линию связи дозвонился начальник штаба полка и передал приказ – сосредоточиться в роще на вчерашнем исходном рубеже. Значит сидели под огнём и гибли зря, но это война, тут подчинённым рассуждать не положено. А штаб батальона, куда он ещё раз попытался дозвониться, но безуспешно, был уничтожен прямым попаданием снаряда, и никто долгих, бесконечных два часа, целых сто двадцать минут, не мог передать им пришедшее сверху разрешение отойти.

Ценой отсрочки для роты стала жизнь шести бойцов и увечья почти двух десятков других.

Стояла уже ночь, когда, проверив посты и наскоро перекусив, выкурив в кулачок папироску, командир второго взвода быстро забылся тяжёлым и тревожным сном.