Поступь империи: Поступь империи. Право выбора. Мы поднимем выше стяги!

 – Я думаю, мы сможем найти десяток-другой надежных людей, которые будут держать язык за зубами. Так что, ваше высочество, ищи места, куда будешь пристраивать своих ретивых сторонников.

– Да какие сторонники-то? – возмутился я. – Я что, против отца иду, по-вашему? Мы, кстати говоря, все вместе одно дело делать будем!

– А мы не отрицаем. Вот только есть одно но: когда человек перестает зависеть от государства (а именно это и происходит, когда у него появляется достаточное количество денег), на него начинает коситься эта самая власть, точнее, власть имущие, и чем большим богатством он будет обладать, тем подозрительней будут эти взгляды.

Я думаю, вы и так знаете, чьи будут эти самые взгляды?

– Если только богатеет не сама власть. Тогда ничего плохого не происходит, если правильно все сделать, – улыбнулся я Артуру.

– Твоя правда, – согласился барон.

– Так, все, эту тему оставим и больше к ней пока не возвращаемся, – прервал я разошедшегося барона.

Все же иностранец хоть и говорит на отличном русском, не может понять всех особенностей России.

Что уж говорить, если даже язык порой держать за зубами не может, считая, что наш вседержавный монарх может сравниться с их корольком, права которого в будущем будут заключаться только в том, чтобы народу на глаза показываться да на заседаниях Сената задницу отсиживать.

«Даже у стен есть уши!» – сказали когда-то в Версале, а что уж говорить про Москву, да еще к тому же когда такие слова произносятся в кругу пока еще опального царевича.

– Думаю, нам пора прерваться на отдых, – перевел я тему в другое русло. – Да и распоряжения уже каждый из нас имеет, включая и меня, так что можно пока не возвращаться к работе.

– Что ж, твоя правда, ваше высочество, – хмыкнул Артур, уловивший мое настроение.

Все же чутье у этого тридцатилетнего датчанина просто превосходное.

* * *

Конец мая 1707 года от Р. Х.

Рязань

Алексей Романов – Иван Пестерев

Будни правителя

Два часа назад передо мной появились бумаги по выпускнику семинарии будущему дьяку Варфоломею, которому со дня на день должно исполниться двадцать три года.

Но только сейчас, вечером, когда поток жалоб и разнообразных донесений о делах вверенных мне земель иссяк, я смог блаженно откинуться в кресле и взять в руки желтый пергамент.

Аккуратные буквы старорусского алфавита медленно складывались в слова, доводя до моего разума смысл «дела» оного семинариста.