О маленькой птице размерами с остров

По всему городу Шалем были раскиданы тела, гнет пролитой крови довлел на стены изувеченных, выживших и побежденных. Внутри же этих стен, будто скрываясь от взора их, а именно в здании Капитолия уже зарождался праздник. Будто была это какая-то партия шахматных ходов загнавших одну из сторон в угол. Все станет историей, и тогда будут шахматы, а пока все же есть один уцелевший из тех, кто знает, что все было иначе. Под купол царского зала и собственно к самому царю, упрямой тяжелой походкой шел Ник.

Казалось вот уже почти умерший бродяга, спустя каких-то двенадцать часов, снова оказался пред лицом царской особы. Жутко хромавший, не понятно, на какую именно ногу, едва сумевший разлепить, кровью слепленные, опухшие веки, в одной лишь набедренной повязке до колен, Ник до дрожи напугал присутствующих, не столько своим видом, сколько возможностью появления. Давид, казалось, был последний, кто нашелся было что сказать, а потому стояла полнейшая тишина. Царь оглянулся кругом, растолкал свиту и подошел в упор.

– Кто-то, по-видимому, сжалился над тобой. Так помолись ему и ступай, – неровно проговорил Давид, в совершенно не свойственной ему манере.

– Нет, ты ошибаешься царь. Жалеть меня некому, как и тебя тоже. А молиться бы можно, не сейчас конечно, но вообще можно, – отозвался Ник, с трудом стоя на прямых ногах.

– Так ты получается, не во что не веришь … как зовут тебя? – спросил Давид.

– Ты все про богов мне говоришь, а я о другом пришел сказать… – отвечал было Ник, но остановился.

– Бродяга скрывает свое имя. От своего спасителя скрываешь? – разгневался Давид.

– Меня зовут Ник, можешь и ты так звать, но не называйся спасителем моим. Я просто не хотел умирать. Наверное, и ты не хочешь, потому и жив, – сказал спокойно Ник и подошел к окну. Зашевелились приближенные и стража Давида. Все они, почему-то почувствовали собственную беспомощность и в то же время спокойствие. За окном начинало светать, едва отчетливо проявлялись силуэты деревьев в саду подле цитадели.

– Тебя, верно, сильно измучили, раз ты осмелился высказать мне это. Что ж, сегодня я тебе это позволю, как ни как, ты не был слугой того народа что населял этот город, – царь отошел к противоположной стене, и уселся на небольшой табурет, остальные по прежнему стояли. Помещение было совсем голым, не считая только того самого стула. – Оставьте нас одних, – по-прежнему низко, но при том не громко продолжил Давид.