Стрелок: Путь на Балканы. Путь в террор. Путь в Туркестан

Дойдя до крайней степени остервенения, они кололи, рубили, били, а если не было никакой иной возможности нанести врагам ущерб, грызли зубами. Перед взором растерявшегося Федора мелькали какие-то неясные фигуры. Вот какой-то турок заколол бегущего перед ним солдата штыком, но не успел он обрадоваться этой удаче, как череп его треснул под саблей Михая. Вот рослый унтер вонзил штык в аскера, а тот, издыхая, ухитрился выстрелить в того из своей винтовки. Вот несколько вражеских солдат, не выдержав напряжения боя, подняли было руки, но их тут же перебили, и думать забыв о милосердии.

Эта последняя картина так поразила Шматова, что он остановился и во все глаза глядел на расправу. Тут что-то ударило его по голове, и в глазах померк свет.

Очнулся он уже вечером, и первой его мыслью было, что он ослеп. Однако, проморгавшись, парень понял, что этого всего лишь сумерки. Рядом кто-то так пронзительно и с надрывом стонал, что Федька не выдержал и, обернувшись, спросил:

– Что с тобой, братец?

– Турок, – измученно протянул лежащий рядом с ним солдат.

– Что, турок? – не понял Шматов.

– Живой, говорю, этот басурманин, хочет меня зарезать!

Приглядевшись внимательнее, парень увидел, что совсем рядом с ними лежит аскер с перебитыми ногами. Однако, в отличие от заколотого им днем, этот не плакал, а вытащив кинжал, пытался из последних сил дотянуться до русского.

– И ведь еле живой, ирод, а все никак не угомонится, – продолжал жаловаться солдат, – уж я полз от него, полз, а теперь нет мочи.

Зарежет ведь, аспид!

Федька попытался подняться, но голова его закружилась, и он в изнеможении откинул голову. Оружия рядом тоже не оказалось, а проклятый турок был все ближе и ближе. Шматов видел, как яростно сверкают его глаза, и, не найдя ничего лучшего, схватился за руки раненого товарища и потянул его на себя. Кое-как им удалось отодвинуться от врага на пол-аршина. Однако тот был не настроен так легко сдаваться и продолжил карабкаться к солдатам, очевидно, рассчитывая, что убьёт теперь не одного, а двоих.

Наконец ему удалось приблизиться на расстояние удара, и он, перехватив свое оружие половчее, хотел уже вонзить его в бок обессилевшего противника, как вдруг чья-то нога, обутая в солдатский сапог, опустилась ему на руку.

– Любила жаба гадюку! – раздался над ним немного насмешливый голос Будищева.

– Граф, это ты, Граф? – воскликнул совсем было отчаявшийся Федька.