Экспедиция в рай

глаз – паспорт, безглазый, слепой – беспаспортный, безбилетный).] зарабатывал. Он поднялся, а я опустился. Сравнялись мы с ним, ну а ровне чего не дружить? Глядишь, через месяц-другой и отдал бы за него Аксинью.

– С ней можно поговорить?

– Зачем девке рану-то бередить будете? Она так кажную ночь волчицей воет. Никак забыть его не может.

Подумал, подумал Тараканов и решил девичью рану не бередить. При родителе.

* * *

На следующий день, с утра, субинспектор отправился в Наркомат финансов. Там многого про бывшего коллежского асессора Владимира Ивановича Тимофеева тоже рассказать не смогли.

– Видите ли… – замялся его начальник, – Наркомат перевели в Москву всего пару месяцев назад, питерские чиновники сюда переезжать отказались и вообще службу, как это сейчас принято говорить, саботировали, вот и собрали в новое ведомство с бору по сосенке. Я, например, раньше по акцизу служил, а Владимир Иванович – в губернском казначействе. В общем, служащие друг с другом ранее знакомы не были.

А служба наша к близким отношениям не располагает – у каждого свой стол, свое делопроизводство, свои документы. Я знаю о нем совсем немного – по нашему ведомству он служил более двадцати лет. Из дворян Смоленской губернии. Чиновник исполнительный, аккуратный. В командировки ездил часто.

Оказалось, что о поездке в Тамбов Тимофееву сообщили только накануне – выплата была неплановой, Тамбовскому совету удалось выбить кредит в девять миллионов для выплаты фабричным рабочим, которые от безденежья уже собирались бастовать.

Нежелания ехать Тимофеев не высказывал, хотя из предыдущей командировки вернулся буквально накануне.

– Скажите, а какие-нибудь личные вещи у него на службе остались? Бумаги, документы? Где его стол?

– На его место товарищ Беляев назначен. – Начальник показал на интеллигентного вида мужчину лет сорока пяти с бородкой клинышком, который что-то усердно записывал в огромную канцелярскую книгу: – Он сейчас его стол занимает. Мы оттуда все личные вещи Владимира Ивановича вот в эту коробку убрали.

Все никак не соберемся вдове передать, право слово, стыдно.

– Разрешите, я посмотрю?

В коробке лежал дорогой, даже на вид, письменный прибор с дарственной надписью, черепаховая расческа и записная книжка. Тараканов ее полистал. Из книжки выпал лист бумаги, на которой красивым почерком старого канцеляриста была сделана карандашная запись: «Ожер. Остановиться Литейный, 60, «Интернационал».