Ведун поневоле

Натужный кашель отца за спиной прервал мои мечты о будущих подвигах, в которых я, облаченный в блистающую кольчугу рубил сотни татар на их диковинной земле ради отмщения за погибшую матушку, возлюбленную Варвару, в чьих смертях на данный момент я практически не сомневался и за загубленные души россиян.

Раны Ульва были серьезны. Боевой угар, сошедший с него, едва отряд двинулся в дорогу, выстроившись в длинную колонну один за другим, обнажил передо мной не всесильного варяга, коим мне виделся отец на протяжении всей моей жизни, а постаревшего, изнемогшего мужчину, которому остро требовалась хоть какая-то помощь.

Руководствуясь своим упертым, упрямым характером отец, как говориться, старался делать хорошую мину при плохой игре.

Уловив брошенный на него через спину взволнованный взгляд, он зрительно приободриться и оправив осанку, как ни в чем не бывало, продолжив путь. Однако отец тщетно лелеял надежду замаскировать досадный недуг, прорвавшийся кашлем из его утробы. Запекшаяся на губах кровь подсказывала мне, что опытный воин, закаленный сотнями драк, как никогда близок к встрече со своим последним, всесильным противником – смертью.

В отчаянии я шептал и шептал себе под нос складные послания, желая, во что бы то ни стало помочь Ульву в борьбе с его ранами. Я просил мир укрепить его тело, залечить грудь, налить силой припущенные плечи, лишь бы последний родной человек на этом свете и дальше навевал на меня чувство нестерпимой гордости за принадлежность к роду Самославов.

На тот момент я даже не ведал, действенны ли мои многочисленные шепотки, так как и сам я пребывал на той грани усталости, когда хотелось увалиться в истоптанный снег, впав в длительную спячку, как медведь до весны. Лишь чувство собственной гордости и истовое желание помочь Ульву превозмогало противное желание присесть во время перехода.

Окончательно потеряв счет времени и способность логически мыслить к середине ночи, я даже не понял, что Иван, выжав в переходе из своих дружинников последние силы и обнаружив посреди леса небольшое зимовье, объявил непродолжительный привал.

Уткнувшись в промороженную, пахнущую потом кольчугу впереди идущего дружинника, продолжая нашептывать отдельно взятые слова заклинаний, я упал в снег, в тяжелом, обжигающем дыхании выискивая остатки собственного естества, разбитого на тысячи осколков.

Предельная нагрузка на организм впервые явила себя во всей красе, фактически подвинув меня к самому краю помешательства.