Мы остаёмся жить

– О, сыновья мои, – продолжил он всё тем же тоном; я заметил, что даже находясь на задворках домов, люди всё равно слышат это чудное квохтанье и подходят поближе, чтобы поглядеть на источник этих звуков, – вы помните, как я любил вас?! Как я заботился и помогал вам, когда просили вы меня или нет?! И теперь, когда вы выросли, ваш старый отец просит о вашего благословления. Не откажите ему в его первом и последнем желании. Ведь я принял это решение, находясь в трезвом уме и доброй памяти – и сделал я это лишь из отцовской любви и чести.

– Кто придумал всю эту чушь? – не выдержал я.

– Я, только что, – не скрывая гордости, ответил он.

– Надеюсь, ты просто хотел пошутить.

Репетиция разговора с роднёй Флавия Тиберия незаметно для нас перешла в настоящий моноспектакль, у которого быстро нашлись свои зрители – они не прятались теперь за углами домов. Я похлопал Флавия Тиберия по плечу, стараясь как можно мягче намекнуть ему на то, что пора переносить репетицию куда-нибудь подальше – в таком людном месте оставаться нельзя.

Но он грубо отмахнулся от моей ладони, встал с колен и принял позу оратора, готового обнять всё свою многочисленную публику. Он повернулся лицом к своим зрителям и закричал во весь голос:

– О, граждане Рима! Вы знаете меня, как добропорядочного гражданина – Флавия Тиберия Перна – и среди собравшихся здесь я вижу много знакомых лиц, каждому из которых есть чего доброго вспомнить обо мне.

Я старался стоять в это время в стороне – пытался скрыть своё лицо от голодных глаз толпы, соскучившейся по подобным зрелищам.

Безумцы, вещавшие с трибун – им уже надоели. А вот человек, которые ещё не до конца сошел с ума – для римских улиц это было редким развлечением.

– Что каждый из вас, добрых граждан, слышал о моём сыне – Аппие Примуле? Те немногие, кто знал его – вряд ли вспомнил что-нибудь приятное о нём. Он и правда был странным. Он отвернулся от самого дорогого для каждого из нас – от своей семьи. Он не хотел видеть даже меня – своего родного, уважаемого отца.

Я долго не мог понять: что же происходило с ним всё это время; и долго считал, что мой любимый первенец – умалишенный. Но, Господь Всемогущий, как же я был неправ! Правда, о граждане, в том, что мой сын – бесследно исчез. Он оставил стены Рима, оставив после себя лишь записку, прочитав которую – слёзы застывают на глазах. Мой сын – никогда не был сумасшедшим; и умалишенным – никогда – мой бедный мальчик.