Страшнее смерти

– Что тебе нужно, дед? – спросил он устало-равнодушным голосом человека, смирившегося со смертным приговором.

– Ты никогда мне не нравился, – просипело Оно, – ты был, есть, и навсегда останешься слабаком и трусом. Ты мой позор. Ты ничего бы не добился в жизни. Ты бы никем не стал. Ты не человек. Ты – цыплёнок, жалкая курица! Лучше бы ты не рождался. Лучше бы родился тот, другой, Нерождённый.

– Что тебе нужно, дед? – бессильно повторил он.

– Мне нужно чтобы ты страдал, недоносок! – сипение чудовища превратилось в оглушающий булькающий рык.

– Я уже не боюсь умереть, дед. Я уже умер. Я уже мертвец.

– Не-е-е-е-т! – зачавкало ехидным смехом существо, – Так просто тебе не отделаться, цыпа. Тебя ждёт то, что страшнее смерти!

Вылетела вперёд костлявая лапа. Скрюченные узловатые пальцы сжали горло. Он не сопротивлялся. Он знал, что обречён. Ледяные пальцы давили, давили… В голове помутилось. В глазах посерело. Наступило Ничто.

Бом! Бом! Бом! Пробили часы, возвещая, что роковой Час Быка, на время покинул этот клочок Земли.

* * *

«Кирюша! Кирюша!» – кто-то тормошил его за плечо.

Он открыл глаза и увидел над собою испуганное лицо матери.

– Что ты здесь делаешь? На полу!

– Я… я… Не знаю.

– Ты пил? – лицо матери стало строгим.

Он отрицательно покачал головой.

– А это что такое? – мать указала рукою на пол. – Ты в луже лежишь! Ты что, описался?

– М-м-м…

– Почему ты спал здесь, на полу, в дедовой спальне? Ты никогда не любил эту комнату!

– Я… Просто, я…

– Кирюша, что с тобой? Ты что-то употребляешь? Наркотики? – лицо матери снова стало испуганным.

– Да ничего я не употребляю, мама! – он резко стал на ноги. – Душно было ночью, а здесь прохладнее. Поэтому зашёл сюда, лёг на пол, да и заснул. Всё.

– Уже первый час, ты знаешь об этом? Скоро люди придут, квартиру смотреть. Ты же сам вызвался убраться, забыл? Я ж на тебя понадеялась. А тут и конь не валялся!

– Ну, прости! Заснул.

– Недотёпа! Бездельник! Врун! Начинающий алкоголик!

– Да, я такой.

– Постой, а что это у тебя на шее?

Он метнулся в зал, к трюмо, к зеркалу. На тонкой белой коже, по обеим сторонам, выдающегося вперёд клюва кадыка, алели два неровных, багрово-красных пятна. Повинуясь какому-то смутному и муторному чувству, он поднёс к близоруким глазам правую ладонь. Средний палец распух, и болел всеми своими тремя суставами.