Ледяная Шарлотта

– Это был один из классов, – продолжила экскурсию Пайпер. – Парты – те самые, школьные. Камерон, Ребекка и я делали здесь домашнюю работу, а Лилиаз занимается и теперь, во время учебного года. Смотри, это снимок школы тысяча девятьсот десятого года.

Она указала на черно-белую фотографию в рамке на стене. Дом на ней выглядел так же, как и теперь, вот только вокруг него не было высокой стены, а на башенке виднелся колокол. Класс выстроился в ряд перед главным входом – человек двадцать, все девочки, семи-восьми лет.

Учительница, серьезная и строгая, стояла рядом с ними, сложив руки на груди. Впрочем, дети тоже были очень серьезными.

– Не похоже, чтобы они сильно веселились в прежние времена, да? – спросила Пайпер, усмехаясь.

На этой фотографии мое внимание привлекла одна девочка. Она стояла в переднем ряду, рядом с учительницей, лицом к фотографу, но не могла его видеть – ее глаза закрывала повязка. Школьница была похожа на осужденного перед казнью.

– Почему на ней повязка? – указала я на девочку.

Кузина пожала плечами:

– Не знаю. Может, у нее болели глаза. Или она была слепая.

На стене висели и другие фотографии – семейные. На одной из них были Камерон, Пайпер и Ребекка. Наверное, снимок сделали перед тем, как они к нам приехали, потому что я их такими и запомнила. Камерон, стоявший между сестрами, обнимал их, и все улыбались. Мой взгляд метнулся к Ребекке. Она была очень красива: длинные черные волосы, фиалковые глаза.

– Это одна из последних фотографий с Ребеккой, – вздохнула рядом со мной Пайпер.

 – Мы выглядим такими счастливыми, да? Я часто смотрю на этот снимок и мечтаю вернуться в тот день. Чтобы предупредить нас обо всем, что случится.

Говоря это, она посмотрела на снимок тети Лауры, висевший неподалеку. Пайпер унаследовала практически все ее черты, вплоть до рыжеватых волос.

– Ты с ней видишься? – спросила я.

О тете Лауре я знала совсем немного. Например, то, что пару лет назад у нее был нервный срыв и ее поместили в лечебницу.

Пайпер покачала головой:

– Папа навещает ее иногда, но доктора считают, что ей вредно видеть детей, поэтому мы с ним не ездим.

Она так и не смогла смириться со смертью Ребекки. Иногда мне кажется, что именно поэтому Лилиаз такая серьезная. Мама плакала каждый день, пока носила ее. Камерону иногда удается заставить Лилиаз улыбнуться, но только ему одному. И она никогда не смеется.

– Никогда?

– Я не видела, чтобы она смеялась. Не думаю, что она это умеет, бедняжка. Ладно.