Одинокий некромант желает познакомиться

Золотые слезы берез и паутинка, запах дымов, доносившихся, когда в палате открывали окно. А на подоконнике, в пузатой вазе, астры…

– Мы найдем выход, – сказал Никанор, когда мастер удалился.

Обычно он уходил раньше, а то и вовсе не появлялся, полагая, верно, что в присутствии его нет нужды, но в этот раз остался.

И взял Анну за руку. Погладил похудевшие пальцы, остановившись на безымянном. Кольцо с Анны сняли, потому что пальцы эти истончились, и золотой ободок совершенно не удерживался на них.

– В конце концов, ты просто признаешь ребенка…

– Какого?

– Какого-нибудь.

Почему-то сейчас ей вдруг стало важно знать, куда подевалось ее кольцо. Никанор, когда заработал первый миллион, преподнес ей чудесное, сплетенное из золотой проволоки, хрупкое и одновременно удивительной красоты кольцо, но она все одно предпочитала старенькое.

– Ты дашь мне развод? – спросила Анна, решившись сразу и вдруг.

– Что?

– Ты ведь меня не любишь.

Она вглядывалась в родное некогда лицо, еще надеясь уловить тень эмоций.

Вот недовольно поджатая губа. И морщины на лбу. Морщин много, но не в них дело. Это лицо за годы стало будто тяжелее, а черты – крупнее.

И сейчас Никанор как никогда походил на батюшку.

– Какое это имеет значение…

– Для меня – огромное, – она все же удержала его ускользающую руку. – Мы… мы стали слишком разными. Тебе нужна другая жена. Та, которая будет соответствовать твоему статусу. Я… меня утомляют все эти светские игры.

Я благодарна за все… действительно благодарна. Но…

Вновь у нее не получилось отыскать слова.

Никанор помрачнел. И не ушел.

– Я не хочу тебя бросать.

– Ты и не бросишь.

Его ладонь прижалась к ее щеке.

– Аннушка…

– Ты давно не называл меня так.

– Когда мы потерялись?

– Не знаю.

– Может…

– Нет, – Анна потерлась об эту ладонь. – Не надо лгать. Не себе. Ты не сумеешь отказаться от своей работы. Ты ее любишь. И все, что построил… и наверное, это правильно.

Я не хочу, чтобы ты был несчастен.

– А ты?

– В том доме я не была несчастной. И не была счастливой, – наверное, именно боль, вдруг очнувшаяся, позволила ей говорить так свободно, без оглядки на приличия и собственные страхи. – Я… я не хочу туда возвращаться.

Начался дождь.

Анна слышала его шепот-шелест, слабые касания к оконному стеклу. Будто осень желала подсмотреть, что же в палате происходит.

– Хорошо.

Почему-то стало обидно.