Владетель Ниффльхейма

«Ученый хранитель государственного эталона».

– С отчетностью и вовсе беда, – проскрежетал древний дед, из подмышек которого вырастали подпорки кривых костылей. – Я только-только накладные проглядывать начал, а вас уже сажать можно. Что ж вы так неаккуратно, Борис Никодимович?

Доктор Вершинин смотрел на деда, на круглую его голову с белой волосяной паклей, на массивный нос и веки, вывернутые, словно бы пришитые к надбровным дугам. Из-под них сочились слезы, текли по старушечьим щекам и падали на белый воротник.

– Что ж вы так неаккуратно, Борис Никодимыч, – сказали обе дамы хором, – папу волнуете? У него, между прочим, сердце слабое! А у вас накладные не в порядке!

– И-извините!

– Ревизия… недостача… превышение полномочий… жалобы… жалобы имеются! Непорядок!

Он вдруг понял, что беспомощен перед ними, бессчетными, заполонившими больницу неудержимой стаей. Они рвали древний дом, вколачивая в стены гвозди инструкций и положений, заполняя трубы жижей полупереваренных статей, пунктов, подпунктов… и дом травился, слабел.

Надо что-то предпринять!

Стая кружится. Тычет вопросами. Сменяет лицо лицом. И вот уже не люди – всадники, намертво вросшие в седла. Их кони черны, и бархатные пасти, разодранные железными поводьями, заливают больничные коридоры кровью. В руках всадников – докрасна раскаленные хлысты. В глазах – пламя. И лишь седой старик по-прежнему слеп. А веки его и вправду пришиты, точнее приколоты к бровям костяными крюками.

– Сядешь ты, Вершинин, – говорит он с высоты седла, и звенят-перезваниваются стремена.

– Если не ляжешь, – хохочет стая, скалясь белоснежными зубами.

– Не перечь Варгу, Вершинин. Не перечь!

– Прочь! – старика вдруг заслоняет черноволосая женщина. Чешуйчатый хвост ее заканчивается змеиной пастью. Две иглы ядовитых зубов сочатся желтым ядом, который падает в чашу-череп. Радиоактивным бледным светом сияет на чаше министерская печать. – Все прочь!

– Матушка Рова! – взвыла стая. И тучей багряных нетопырей поднялись удостоверения, они хлопали псевдокожаными крыльями, стряхивая позолоту и чернила.

Женщина молчала.

Стая сдалась. Отползла на шаг.

– Кто ты? – только теперь к Вершинину вернулся голос.

– Рейса-Рова. Гурорисса. Та, которая водит Дикую охоту.

– Чего тебе надо?

– Твоего согласия. Твоей жизни. Твоей души. Выбирай.

– Уходи.

Она тронула бока коня, и черный жеребец подался вперед. Он придавил Вершинина к стене, оскалился и дыхнул жаркой вонью.