Восхождение

Это отражается и в живописи: вспомни лицо мальчика в шлеме? Многие художники имели свой творческий пунктик, так, Айвазовский писал пейзажи по памяти, Рейсдаль почти не включал в свои работы живое. Но ты… Ты не чувствуешь людей. И никакая техника этого не исправит. Если ты не изменишься, не научишься открывать душу, то останешься на всю жизнь посредственным художником, знаешь, таким технарем от живописи. Оно тебе надо?

– Стас… Ой, Станислав Анатольевич…

– По имени зови уж, что, я не знаю, как вы меня называете? – мужчина улыбнулся.

– Ладно, Стас, я…

Начав говорить, Вероника словно сломала внутри себя какую-то перегородку. Она говорила и говорила, убеждая себя, что Стас – не враг, он не такой, как все, он поймет…

Она рассказывала о семье, о любящих родителях. Об отце, враче-гинекологе, сумевшем открыть свою клинику и помогшем сотням женщин. О матери, семнадцать лет отработавшей в школе учительницей младших классов. Об их поддержке, заботе… Замявшись, не скрывая катящихся по щекам слез, рассказала и про аварию, в которой они погибли.

Они ехали в Псков, на конференцию, отец зачем-то зазвал с собой маму и предпочел машину другим видам транспорта. Он водил аккуратно, но от фуры, которую занесло на обледенелой дороге, это не спасло. Как ей сказали потом: произошла некая техническая неисправность, водитель фуры был трезв, а значит, его нельзя винить… О том, как все жалели «бедную девочку», гладили по волосам и норовили оттяпать кусок от отцовской клиники. О многом, многом другом…

Стас слушал. Молчал. Когда она закончила, открыл окно, достал сигарету из пачки, закурил. Не спрашивая, мешает ли ей запах. Дым был вреден для работ, но Вероника его не одернула. Когда сигарета дотлела, он подошел к девушке и обнял. Не говоря ни слова.

Ей и не требовались слова.

Ни один из них не видел, как приоткрылась и затворилась дверь аудитории…

Как добиралась домой, спроси ее кто, она не смогла бы ответить. Вероника даже есть не стала: как была, на голодный желудок забралась внутрь капсулы, только и успела, что раздеться до белья.

Прочь из опостылевшего мира моральных уродов и ненужных откровений, лицемерных улыбок и подлых ударов в спину, по самому дорогому…

Прочь!

Хэйт жаждала крови: не тошнотворно-однообразных ударов по деревянному перекрестью, а насыщенно-алой крови живых существ. Убивать, разить врагов направо и налево, без разбора, яростно, неумолимо – вот чего она хотела.