Крест над Глетчером. Часть 2

Подозревать его в обмане значило бы, в данном случае, приписать ему знание греческого языка, а подобное предположение было бы ни с чем несообразно. Откуда же, спрашивается, исходило предшествовавшее послание? Или это было дьявольское наваждение? Положительно так решил мысленно Альфред. Уезжая из замка, он оставил друга своего не только вполне здоровым, но, можно сказать, даже в расцвете сил и здоровья, и ни в одном из его писем не было и намека на какую-либо болезнь. После всего этого, возможно ли было поверить ужасной вести об его смерти? О каком бы то ни было случайном несчастье не могло быть и речи.

Из замка Моргоф, конечно, никуда не выезжал, а в доме Карлштейнов могла ли ему предстоять какая-нибудь опасность? Что же касается до опытов в башне «золотого графа», то, по словам самого Генриха, они были обставлены как нельзя более благоприятно. Но, вопреки всем этим соображениям, Альфредом все более и более овладевал непреодолимый ужас. В непрочности человеческого счастья он убедился на личном опыте. В ту самую минуту, когда жизнь сулила ему величайшее блаженство на этой земле, когда он готовился прижать к груди своей ту, которая дала ему счастье первой любви, разразилась чудовищная катастрофа, исказившая всю его жизнь. Да и, наконец, мало ли подобных злополучных случаев в гибельном водовороте, который именуется человеческой жизнью?

Альфред терялся в ужасных догадках и был решительно не в состоянии сообразить, что следовало предпринять.

Ковиндасами, между тем, проснулся и, увидев молодого графа стоявшим посреди террасы с искаженным от ужаса лицом, остановил на нем свой вдумчивый, полный глубокого сострадания взгляд.

– Я служу только орудием воли богов, – оговорился факир, как бы в свое оправдание. – Если ты действительно видел руку своего друга, то можешь быть уверен, что он счастлив уже потому, что окончил свою земную жизнь и теперь не так далек от блаженной Нирваны. А раз, что он счастлив, то о чем же ты сокрушаешься?

Альфред не мог выговорить ни одного слова и молча пожал руку факиру.

– Ступай к моим наставникам, к браминам – продолжал Ковиндасами, обращаясь к молодому графу. – Они внушат тебе, что над могилой отошедшего следует ликовать, а над колыбелью новорожденного – плакать.

С этими словами факир поднялся со своего места, направился к дверям, и обернувшись в последний раз, торжественно произнес:

– Истым мудрецом может считаться только тот, кто постиг, что смерть есть величайшее благодеяние для человечества.