Алмазы перуанца

 – Видишь, Бенно, левая рука твоей бабушки висит, как плеть! Видишь? Это сделал нож твоего отца!

– Молчи! Молчи! Ты должен молчать, когда тебе приказывает твоя мать, или ты забыл четвертую заповедь Закона Божьего? – воскликнула старушка.

– Но я не желаю молчать! Разве не Теодор поразил вас ножом в плечо? Разве это не ваш любимчик, не ваш баловень, которого вы обожали? Однако довольно! – прервал себя сенатор, задыхаясь. – Теперь тебе кое-что известно о своем отце – иди же и рассуди хорошенько, кто прав, я или те люди, что отзываются о твоем отце с уважением и любовью!.

. Иди!

Бедный мальчик едва расслышал последние слова дяди; в голове у него шумело, вся комната пошла ходить ходуном; в глазах мелькали красные круги.

– Бабушка! Бабушка! Дорогая, неужели же это все правда?! – с рыданием в голосе вырвалось у него.

– Правда, дитя мое, он ранил меня, но, пока я жива, я никогда не поверю, чтобы мой сын поднял на меня руку умышленно! Нет, это был просто несчастный случай!

– Кому же предназначался этот удар? – чуть внятно пролепетал мальчик побелевшими губами.

– Его собственной матери, как я тебе сказал! – со злобным ударением повторил сенатор.

– Это ложь, Иоганнес, ложь! Ах, боже!

Старушка пошатнулась, лишившись чувств, и, наверное, рухнула бы на пол, если бы Бенно не подхватил ее. Как перышко, донес он ее на руках до дивана и с тревожной заботливостью подложил ей подушку под голову.

– Ведь она не умерла, дядя? Смотрите, какая она бледная…

Сенатор молча дернул звонок; на зов явилась служанка, которой он приказал помочь своей госпоже, после чего снова начал допрос Бенно.

Мальчик подтвердил все, что говорил раньше.

– В таком случае ты позже узнаешь мое решение относительно тебя, а пока не смей ни на шаг отлучаться из дома, даже и в гимназию! Слышишь? – объявил дядюшка.

У Бенно даже сердце упало при последних словах дяди.

– Дядя! Неужели вы хотите забрать меня из гимназии?

– Нам не о чем больше говорить с тобой! Ступай к себе!

Мальчик молча вышел из комнаты и на цыпочках вернулся к себе.

Множество вопросов вертелось в его голове. Он сидел у окна, опершись головой на ладонь, и думы, одна другой мучительнее, не давали ему покоя.

Настало время ужина, но его не позвали к общему столу, а послали ужин сюда. После ужина сенатор вышел куда-то из дома, – все затихло, точно вымерло вокруг. В одиннадцатом часу вернулся Цургейден, Гармс запер за ним боковую входную дверь, и все опять стихло.