Холодным ветрам вопреки

.

– Что – то случилось? – промелькнула как молния убийственная мысль, разделившая всю мою последующую жизнь на до и после.

– Нет! Нет! – рвалось из сжатых уст.

Боль внутри все сковывала холодной безжизненной судорогой. Я вы бежала в коридор под озадаченные взгляды одногруппников и старого седовласого преподавателя и, спотыкаясь и плача, слезы неиссякаемым источником орошали лицо, до крови кусая губы, чтобы не дать телу упасть и забиться в конвульсиях, побежала по направлению к роддому. Его белые алебастровые стены находились в четырех кварталах от здания университета.

Я бежала и думала:

– Сейчас пташкой на второй этаж и только взглянуть через стеклянную стену на мамину худенькую фигурку в белом халате, обследующую очередного новорожденного малыша. И все!

– Увидеть благодать ее небесных глаз. И все!

– Увидеть морщинки в уголках ее рта, когда она улыбается персоналу. И все! И все! Можно дальше жить!

– Можно становиться учителем младших классов и воспитывать и врачевать эти чистые души-солнышка, и не дать им посереть и почернеть от действительности темных нот этого мира.

Возле главного входа в здание собралась огромная толпа человек в тридцать. Они все сгрудились и с ужасом взирали на что – то лежащее на брусчатке. Я увидела яркое пятно алой крови и аквамариновую синь пальто.

– Точно такое же, как мама себе купила на 8 марта, – констатировала я в мозгу. И вдруг эта мысль вывела меня на крик. Я закричала, не веря своей догадке. Люди расступились, ошарашенно озираясь.

Я увидела застывшую голубизну небес в глазах у мамы.

Она лежала, как тряпичная кукла, неловко раскинув руки и ноги, и глаза ее смотрели в бирюзовое небо. Не было в них ни страдания, ни боли, была какая – то отрешенность и сожаление. Словно она сожалела, что так и не смогла сделать весь мир прекраснее и счастливее.

Я упала, коленями угодив в холодную лужу, но мне было абсолютно все равно. В моей груди рождалось что-то страшное, оно рокотало, било волнами об скалы людского бытия и рвалось, рвалось наружу.

Во рту ощущался горький привкус полыни, а вокруг витал сладкий запах резеды. Я попыталась найти его источник и только тут увидела его. Он стоял в дорогом темно-синем костюме и натертых до блеска итальянских туфлях, рассеянно пожимая плечиками и зябко кутаясь в красивое кашемировое пальто. Барабанил пальчиками по крышке багажника дорогого порша и, казалось, был встревожен не мертвым телом на брусчатке в красочной луже крови, а своим покосившимся от удара бампером.